Родичев. – Таким образом вы признаете…
Протопопов. – Да нет, Федор Измайлович, какие агенты сидели, я не знал, я определенно говорю, – нет, я не знал.
Родичев. – Вы знаете это обстоятельство. Довольно, пойдем дальше.
Протопопов. – Я этого не знаю. Я говорю определенно нет; я десять раз даю вам честное слово, спрашивал, когда мне давали листки, нет ли тут провокации, мне смеялись и говорили, что нет провокации.
Председатель. – Этот вопрос, исчерпан. Позвольте считать, что в силу сложившихся обстоятельств вам в Совете Министров приходилось, при вопросе о перерыве Думы, становиться на сторону перерыва.
Протопопов. – Да.
Председатель. – Вы сказали раньше, что у вас было положительное отношение, если не ошибаюсь, к министерству доверия, так ведь?
Протопопов. – Нет, извините, я в этом отношении, понятно после войны, считал, что непременно нужны глубокие перемены. Я думал, но что же, я ничего не мог сделать? Ведь это была одна мечта, в этом был весь ужас моего положения. Я хотел сделать крупные творческие реформы; с одной стороны, еврейский вопрос меня интересовал, с другой стороны, мне хотелось непременно сделать еще многое против немецкой политики, которая была ужасно вредна, – я в Совете Министров против немецкого землевладения спорил, – я хотел провести большие коренные реформы, меня интересовал менонитский вопрос, но нужны люди…
Председатель. – Мы несколько уклонились. Давайте выяснять вопрос о министерстве доверия.
Протопопов. – Я думал, что нужна судебная ответственность перед Государственной Думой.