Штюрмер. – Ведь не для моего беспокойства я оставил Мануйлова. А со всех сторон были заявления, все жаловались. Генерала, начальника охранного отделения…
Смиттен. – Генерал Глобачев?
Штюрмер. – Да. Оттуда шли заявления о том, что он не слушается, что там поставлены агенты, караульные, он этих агентов прогнал, и, значит, Мануйлов играл роль примирителя, увещевателя.
Смиттен . – Позвольте мне такой вопрос поставить. Манасевича-Мануйлова, которого вы учитывали, как лицо небезукоризненное с нравственной точки зрения, вы назначили наблюдать за Распутиным, потому что Распутин от наблюдения других ускользает; доверяли ли вы наблюдению, которое Манасевич осуществлял за Распутиным, и не было ли подозрения у вас, что Мануйлов и Распутин сообща будут делать дела, которые вредны для государства?
Штюрмер. – Нет, ведь охрана есть.
Смиттен. – Ведь вы говорили, что Распутин от наблюдения других ускользал и находился под наблюдением приставленного Манасевича-Мануйлова, но Мануйлов не пользовался у вас репутацией человека безукоризненного, как же вы ограждали государственные интересы?
Штюрмер. – Я не видел, в чем государственные интересы нарушаются.
Смиттен. – Тогда для чего же было наблюдение за Распутиным. Не только охрана, но и наблюдение?
Штюрмер. – Потому что думали, что охрана не достаточно твердо исполняет свои обязанности.
Соколов. – Наблюдение в целях охраны значит было?