Вы понимаете, что с точки зрения комиссии, которая, мне кажется, совпадает с точкой зрения революционного народа, было в высшей степени важно этих лиц старого режима ударить их же собственным оружием, поставить их в такое положение, чтобы они не могли сказать революционной демократии, что их судят за то, что не было запретным в их времена и что стало запретным только с того момента, как вы вышли на арену мировой истории. Так осторожно мы подходим к этому материалу, товарищи, создавая эти процессы.

Эти процессы исключительны не только в силу самых преступлений, совершенных старым режимом, но также и потому, что, по крайней мере за истекшее столетие, не было процесса во всемирной истории, когда на скамью подсудимых следовало бы усадить и судить не отдельных министров, а целый совет министров. Вы понимаете, товарищи, что старый режим и старый строй не мог себе представить министра на скамье подсудимых. В высшей степени интересные в этом отношении документы попали к нам в связи с делом Сухомлинова. Я уже несколько раз через представителей печати высказывал мое глубокое убеждение и радость по поводу того, что дело Сухомлинова пойдет еще этим летом, дело, которое, при существовании старого режима, никогда бы не увидело света.

Я по необходимости даю вам только общий очерк, но я даю этот общий очерк не на основании моих впечатлений, как гражданина, я даю этот общий очерк по документам, и вы можете сказать, что все, что вы услышите здесь, находит подтверждение в актах следственной комиссии. Надо вам сказать, что эти документы блестяще рисуют то общее положение, в котором жила Россия последних месяцев режима, и объясняют социальную структуру того общества, которое выносило на себе негодный политический строй, теперь свергнутый.

Вся деятельность правительственной власти старого режима, с точки зрения существовавших тогда законов, оказывается нарушавшей этот закон. Есть целые ведомства, которые ни одного дня не могли прожить без преступления. Есть целое ведомство – министерство внутренних дел, – где никто из высших чинов этого самого ведомства не мог бы делать своей работы, не нарушая существовавших законов. Ведь вы знаете, что в составе министерства внутренних дел был департамент полиции, – очерк его работы я дам несколько ниже, – и вы поймете, что если в результате этих работ устанавливается эта гнилостность, то порочна и преступна вся система.

Мы стали в нашей комиссии, – может быть, вы присоединитесь в этом отношении к нам и скажете, что мы были правы, – на такой точке зрения: мы рассматриваем целиком, мы развертываем всю картину последних месяцев и годов павшего режима, с известной точки зрения мы ведем широкую расследовательскую работу; другая часть нашей комиссии занимается криминализацией этой работы, а именно: по мере развертывания общей картины, по мере объективного установления преступлений, совершенных должностными лицами, смотрит – не подходят ли они под действие того или другого уголовного закона. Те преступления, которые они совершили и совершали в большом количестве, – эти преступления очень несложны в своем юридическом выводе. Если вы обратите внимание только на заключительные строки будущих обвинительных актов, вы разочаруетесь, – вы скажете: это формула обычного злоупотребления властью, формула бездействия и еще чаще типичная формула превышения этой власти. Но дело не в этом, товарищи! если вы просмотрите исторические страницы будущих обвинительных актов, вы увидите, что эти, по необходимости, схематические формулы наполнены таким большим и глубоким жизненным содержанием, что нам представляется неважным, что столь незначителен, и сух, и короток, и обычен этот самый наш вывод. Важен тот жизненный комплекс деяний данных людей, та историческая картина жизни правящего класса и правительственной власти в последние дни существования старого режима, которая предшествует и будет предшествовать на страницах обвинительного акта этому краткому, сухому и, в сущности такому ненужному даже, объективному выводу. Вы знаете сами по опыту процессов, на которых вы, может быть, бывали, что нас занимает сущность жизненного случая, она держит нас все время в своих руках, и так неважен тот заключительный вывод, который формулируется по необходимости в терминах закона. Мы так понимаем свою задачу, и защищайте нас, работников самой этой комиссии, в случае нападок в этом отношении на нас, защищайте, если даже дружественный нам человек будет говорить, что в своей работе мы допускаем какие-либо натяжки закона, что, будто бы, все эти деяния старого режима таковы, что не укладываются в рамки той или другой статьи русского уголовного кодекса. Это совершенно неверно, мы принципиально воздерживаемся от каких бы то ни было натяжек, довольно было натяжек в старом режиме. Мы – работники в пределах поставленной нам задачи. Мы хотим, чтобы от того упрека, который столь заслужили люди, работавшие в старое время по политическим процессам, мы были свободны, и поэтому мы принципиально не допускаем в этом отношении никаких натяжек и берем только то, что является бесспорным. Мы в этом видим ваше достоинство, которое мы призваны охранять. Я скажу вам о результатах нашей работы сперва, потом о тех методах, которые мы избрали, и потом о том, в чем может выразиться ваша помощь нашей работе на местах.

Одним из выводов нашей комиссии является следующий вывод. Вы знаете, что моментом революции мы представляем себе тот момент, когда народ вырвал у представителя верховной власти власть, им себе присвоенную. И вот какое интересное наблюдение вы можете вывести из материалов нашей комиссии. Оказывается, что верховная власть в последние месяцы существования старого режима сама постепенно делегировала частички своих верховных прав в руки министров или высших своих служащих. Позвольте мне ярким примером иллюстрировать это положение. Вы знаете, что в случае роспуска Государственной Думы и Государственного Совета – в последние месяцы и годы старого режима они были особенно часты – мы все в стране думали – и так должны были бы думать все, которые желали бы мыслить по старой формуле конституционного строя, – мы думали, что в борьбе народа, хотя бы несовершенных его представителей – Государственной Думы, – с министерством выступает представитель верховной власти, берет сторону своего министерства и распускает Государственную Думу. По крайней мере мы повсюду, на всем протяжении России, читали телеграммы, подписанные Николаем II, – этими телеграммами распускалась Государственная Дума. Мы думали, что этот носитель верховной власти выступает в этом отношении против Государственной Думы. Ничуть не бывало. Оказывается, что еще до того момента, каждый раз за последние годы – такова была практика, как только начала существовать Государственная Дума – еще до ее функционирования в ту или иную сессию министры старого режима уже озабочивались получить подписи царя, под текстом незаполненным, на бланках, которыми этим министрам предоставлялось право распустить Государственную Думу. Таков и был момент последнего и рокового роспуска Государственной Думы. Сперва это несколько вуалировалось, товарищи, сперва испрашивалось разрешение распустить Государственную Думу и Государственный Совет по соглашению с председателями этих учреждений, а потом решили уже и не вуалировать его, а просто испрашивали эти бланки затем, чтобы распустить Государственную Думу и распустить Государственный Совет тогда, когда этого потребуют обстоятельства.

И вот другой пример из деятельности министерства юстиции: из многочисленных сел и весей государства Российского к носителю верховной власти стекались просьбы о помиловании. Оказывается, в целом ряде случаев власть заранее делегировала своему министру право отвергать это самое помилование. Позвольте мне рассказать вам еще один маленький момент игры с Думою, который, быть может, запечатлеется в вашей памяти. Это была игра с III Государственною Думою. Вы знаете, что раньше чем создалась и родилась эта III Дума, были созданы систематические уголовные процессы как I Думы (процесс о выборгском воззвании), так и II Думы (процесс депутатов с.-д. фракции этой Думы), а потом уже создали III Думу. Вы знаете, что предшествовало ее рождению. Сами творцы проекта этой III Государственной Думы создали два варианта ее существования, и вот тот вариант, на основе которого существовала до времени революции эта Государственная Дума, люди, создавшие его, сами назвали проектом бесстыжим по пренебрежению к интересам народа. И вот создавшие по этому бесстыжему проекту III Думу, путем преступлений, стали играть с этою самою Думою, стремясь всемерно к одному – к осуществлению такого строя, который предшествовал строю 1905-1906 г.г. Стали играть для того, чтобы творить законодательство в порядке ст. 87, стали искусственно не созывать Государственную Думу, стали искусственно укорачивать ее сессии. Дошли до того, что вырабатывали проекты для Думы и выработанные проекты держали в портфелях, пока Дума существует, для того, чтобы внести их без Думы – к чему беспокоиться! – в этот период бездумья.

Дошли до того, что при существовании порядка, который не знает законов иных, как принятых государственными учреждениями, т.-е. Думой и Советом, за короткое время создали 384 закона помимо Думы. При чем, товарищи, здесь были и законы, которые обременяли народ новыми налогами, были законы, которые вводили новые повинности даже личного характера (это закон об инородцах, введение которого повлекло за собою кровь сотен и тысяч людей). Были и другие законопроекты, которые выражали уже чисто классовые интересы – вроде законопроекта о допущении труда под землею для малолетних, не достигших 15 лет, и для женщин, – законопроект, который недавно отменен. Вот, товарищи, основные линии преступлений старой власти. Они устанавливаются путем документальных данных, и так полны исторического значения эти нарушения, что, если рассказать вам подробно о том, как они боролись со свободой слова и печати, какими ухищрениями они стремились ввести предварительную цензуру, как боролись они с профессиональными союзами и собраниями, союзами, работавшими даже на пользу войны, – буржуазными, вы увидите, что документальным установлением всего этого не только сажаются на скамью подсудимых министры, все это совершавшие – пусть только они пойдут хотя бы в арестантские роты, – но, кроме того, вбивается толстый осиновый кол на могилу старого павшего самодержавия.

Вот это, быть может, кроме результатов судебных, и есть та задача, которая, будучи выполнена в рамках судебного исследования, будет иметь значение для судеб всего русского народа. Мне хотелось бы, товарищи, оставаясь в пределах этого общего очерка, остановить ваше внимание на действиях и на деятельности двух ведомств, которые были особенно преступны. Это деятельность, во-первых, ведомства министерства юстиции. Общий характер министерства юстиции, которое было, собственно говоря, министерством не правосудия, а министерством «неправосудия», которое играло с принципом несменяемости судей, которое целиком подчинило судей влиянию центральной власти, которое вторгалось вообще в более или менее выдающиеся уголовные дела, которое занималось укрывательством убийц, как это было в деле Ишера, имя которого, быть может, будет связано с министром Щегловитовым и с ним войдет в историю. Вы знаете, быть может, об этом частном случае из газет. Он стоит в связи с назначением Толмачева градоначальником в Одессу. Толмачев принес туда скверные и преступные приемы. Тех, в которых хотели видеть политических преступников, стремились убить ночью при переводе из одного участка в другой. На скамье подсудимых будут сидеть люди, которые это сделали, вплоть до Толмачева, но самое ужасное – это то, что здесь руки приложило и само ведомство правосудия; оно, вместо того, чтобы раскрыть это дело, покрыло его путем испрошения повеления высочайшей власти. Эти люди, несомненные (и по собственному признанию) убийцы, были возвращены в среду свободных и незапятнанных граждан. Это частный случай, характеризующий министерство, но он так тяжек и возмутителен, что когда допрашивали министра юстиции, как он до этого дошел, он не мог разъяснить свою вину и на вопрос наш, чем он может оправдать это, он говорил: «Ведь это же было так преступно: заподозрив в чем-то совершенно маленького безвредного человека, носители местной одесской власти сговорились его убить. Вот почему, – говорил глава тогдашнего правосудия, – мы не могли поставить это дело – оно было слишком ужасно». Когда в ответ на это последовал вопрос одного из членов комиссии: а неизмеримо ли более ужасно то, что вы, стоявший во главе правосудия, допустили безгласность этого случая, что вы вместо наказания отпустили этих людей на свободу, – он должен был признать, что, быть может, это деяние является еще более ужасным.

Затем, товарищи, систематическое пресечение законного течения процессов. Вы, быть может, из сообщений газет понимали, что совершающий преступление мог оказаться ненаказанным только потому, что он принадлежал к какой-нибудь партии черной сотни, Союза русского народа. Этот порядок низводил Россию со степени державы европейской на степень деспотической – азиатской страны, ибо только там возможно такое пресечение нормального течения процесса.