Иванов. — По снаряжению?
Беляев. — По снабжению. За эти материалы я чрезвычайно боялся… не дай бог, если их возьмет толпа. Это были все исключительные данные, весь перечень потребностей военного министерства. Я считал совершенно невозможным передать их в ведение громящей толпы. Ведь мне сказали, что громят мою квартиру. Я до сих пор не знаю, что сделали с моею квартирою.
Председатель. — Громили вашу квартиру на Николаевской, а известные действия вы произвели на Мойке.
Беляев. — Я имел полное основание предполагать, что громили и искали меня… Когда узнали, что меня не было на Николаевской — у меня есть родственница, которая живет недалеко, в доме того же домохозяина, на Звенигородской, — дворники, вероятно, сказали, что очень может быть, что я там. И там были, направились к ней на квартиру. Она мне оттуда сказала по телефону. Я имел полное основание предполагать, ожидать, что придут и сюда, на Мойку. Меня искали, и, поэтому, я не признал возможным оставить материалы, которые у меня еще оставались.
Председатель. — Хотя непосредственной опасности тому месту, где вы находились, не было.
Беляев. — Но я считал, что, может быть, будет поздно, когда придут громить. Придут, раздобудут бумаги…
Апушкин. — А операция сожжения когда началась?
Беляев. — Началась… Я ушел около 3½–4 часов. Это продолжалось каких-нибудь 20 минут.
Апушкин. — А приготовления к операции были?
Беляев. — Я лично не приготовлял.