Председатель. — Лейхтенбергский?
Воейков. — Он был в этот день дежурный, может быть, он и присутствовал, не помню.
Председатель. — Есть некоторый пробел в вашем рассказе. Государь объявил свое решение, вы все время в переговорах с Родзянко; казалось бы, во-первых, вы должны были как-нибудь отозваться, во-вторых, должен был быть поставлен вопрос о том, как реализовать решение.
Воейков. — Это решение произошло без меня. Основанием послужили телеграммы; в числе их была телеграмма Алексеева, где он изложил форму отречения, которую считал для государя желательной. Это отречение в пользу наследника с регентством Михаила Александровича. Телеграмма была передана Рузским. Затем государь сказал мне, что он решил отречься. На меня это произвело тяжелое впечатление. Я остался у него, государь был очень грустно настроен; я спросил у него, я этого не скрываю, не пожелает ли он мною воспользоваться и в будущем, если найдет это нужным.
Председатель. — Это личный разговор, который мало интересует комиссию; а какой был разговор государственного значения?
Воейков. — Этот разговор был с Рузским.
Председатель. — Вас удовлетворяло решение, вы признавали это единственным выходом из создавшегося положения?
Воейков. — Я не мог быть судьей, не зная всей обстановки. Как я докладывал, я должен был получить уведомление от Протопопова, но я его не имел. У меня было грустное отношение, это безусловно.
Председатель. — Грустное — это психологическая оболочка; а содержание отношения было положительное или отрицательное?
Воейков. — Раз положение вещей было такое острое, очевидно, лучше отречься, чем проливать кровь.