Вместе с С. А. Куколем-Яснопольским мы составили телеграмму В. Н. Воейкову для доклада царю приблизительно такого содержания: «Вчера в Петрограде начались беспорядки рабочих. Причина — опоздавшая выпечка хлеба, ложные слухи об отсутствии в городе муки. Имеется запас на 20 дней. Распорядился увеличить отпуск муки пекарям. Движение рабочих не сорганизовано. Связь между рабочими и оппозицией Государственной Думы пока не возобновлена. Роспуск Думы отклонен; решено прервать занятия. Вызванные войска честно исполняют свой долг. Есть надежда, что завтра рабочие встанут на работу. В Москве все спокойно». (Моя телеграмма была длиннее; я, очевидно, что-то пропускаю, что именно — вспомнить не удается.) Телеграмму я сказал Б. И. Григорьеву (секретно) зашифровать и отослать в ставку. Кажется, от Б. И. Григорьева я узнал, что запасный батальон Литовского полка самовольно оставил казарму; захватил ружья и собрался на Марсовом поле, желая перейти на сторону рабочих. Полковой священник с крестом в руке убедил солдат вернуться в казарму.
25-го февраля А. П. Балк мне сказал, что с раннего утра движение рабочих возобновилось, и войска принуждены были уже несколько раз стрелять в народ; что у рабочих появилось огнестрельное оружие, и есть раненые и убитые городовые и конные стражники. Обещал мне сообщить ход событий. Я чувствовал, что положение становится грозным; все же меня не покидала надежда на прекращение смуты. Ни А. П. Балк, ни А. Т. Васильев в течение дня мне сведений не давали; было видно, что они несколько теряли самообладание. Днем я был у ген. С. С. Хабалова. Он был в подавленном настроении; показал мне депешу от царя: «Повелеваю принять меры и прекратить беспорядки, недопустимые во время войны». (Точно телеграмму не помню.) Хабалов мне сказал, что войска, конечно, исполнят свой долг, но положение его трудное и ответственность большая; что, по его непростительному недосмотру, казаки выехали без нагаек и потому действовали не энергично; он жалел об отсутствии уральских казаков, одна сотня которых, по его мнению, могла бы принести большую пользу. Он ждал прибытия новых частей кавалерии и казаков. Я старался его ободрить, но это плохо удавалось, уехал от него с тяжелым чувством. Мне вспомнилось, что ночью народа на улицах города почти нет и беспорядков не бывает, потому что производить их некому. У меня явилась мысль запретить всем выходить из дома после наступления сумерок приблизительно в 6 часов вечера, объявив город в осадном положении; я понимал, что эта мера озлобит многих, но возможность ее допускал. Вечером кн. Голицын собрал совет министров. К началу заседания приехал ген. С. С. Хабалов. Он имел растерянный вид и сказал, что некоторые части войск перешли на сторону революционеров, предвидел столкновение между ними и частями, которые остались верными царю, сказал, что неуверен даже и в этих солдатах, признавал положение почти безнадежным. Плана действий на следующий день ген. Хабалов доложить совету министров не мог, было видно, что он его не имеет. Вскоре он уехал к градоначальнику на собрание начальников войсковых частей. После его отъезда кн. Н. Д. Голицын сказал, что оставлять командование войсками и распоряжение охраною в руках одного растерявшегося ген. Хабалова нельзя. Военный министр М. А. Беляев, к которому кн. Н. Д. Голицын обратился с просьбою помочь, переговорил с С. С. Хабаловым по телефону и поехал к нему. Кажется, в этот вечер была вызвана артиллерия. В заседание совета приехали, от имени своей правой группы, члены государственного совета А. Ф. Трепов, кн. А. А. Ширинский-Шихматов и Н. А. Маклаков, они предлагали ввести в городе осадное положение. Предложение обсуждалось после их отъезда и было отвергнуто. (Они предлагали еще вторую меру, какую — я не могу вспомнить.) Н. Н. Покровский и А. А. Риттих доложили результат своих переговоров с членами Государственной Думы П. Н. Милюковым, В. А. Маклаковым и Н. В. Савичем. Примирение оказалось невозможным: депутаты требовали перемену правительства и назначение новых министров из лиц, пользующихся общественным доверием, говорили, что эта мера может быть успокоит народ; указывали на потерянное время. Требование депутатов было признано неприемлемым. Кн. Н. Д. Голицын предложил прервать занятия Государственной Думы, его предложение было принято всеми голосами против Н. Н. Покровского и А. А. Риттиха, находившихся невозможным прервать занятия Государственной Думы в переживаемое время [так в оригинале. (Прим. В.М.)]. Перерыв решено было сделать с 26 февраля. Срок возобновлений занятий Думы не голосовался, его поставил кн. Н. Д. Голицын, переговорив лишь с двумя или тремя министрами. Я его не помню, бланк указа, подписанный царем, хранился у кн. Н. Д. Голицына, он вписал нужный ему текст и передал указ Н. А. Добровольскому, который мне сказал, что он также обойдет формальности распубликования указа через сенат, как это делалось раньше. Все присутствующие на собрании были взволнованы; оно уже не имело сходства с бывшими заседаниями совета министров. От кн. Н. Д. Голицына я поехал к А. Т. Васильеву. Он собирался ночевать у знакомых, так как дома опасался быть захваченным революционерами; считал положение безнадежным. Когда я вернулся домой, полковник Балашов мне сообщил, что на Путиловском заводе имеются бронированные автомобили, которые легко могут быть взяты революционерами. Считая его опасения справедливыми, я телеграфировал [надо: «телефонировал»] ген. С. С. Хабалову и советовал немедленно разобрать у автомобилей двигатели. Он ответил, что сделает нужное распоряжение. Кажется 25-го февраля был убит полковник Шалфеев. 26-го февраля утром А. П. Балк мне телефонировал, что много войсковых частей перешло на сторону революционеров; они уже завладели Финляндским вокзалом; защищаемый отрядом жандармов Николаевский вокзал еще держался. От дежурных секретарей, офицеров для поручений и курьеров, я все время узнавал тревожные новости; революционеры взяли арсенал, разобрали оружие и патроны, овладели Петропавловскою крепостью, выпустили из «Крестов» арестованных и осужденных за политические преступления; горело здание судебных установлений. Революция брала верх над защитниками старого строя, правительство становилось бессильным. Я допускал возможность разгрома дома министра внутренних дел; хотел сохранить себе, на память, некоторые письма и бумаги, торопился итти к кн. Н. Д. Голицыну; разбираться времени не имел; почти наугад — я положил в папку свои доклады царю по департаменту полиции, письма и депеши ему и царице, письма от Вырубовой и Воейкова, фотографические снимки полиции, разыскивающей труп Распутина, а также несколько других бумаг, попавшихся мне на глаза. Я думал вернуться и разобрать их; пока же отдал поберечь папку своему камердинеру Павлу Савельеву. Пакет с 50.000, которые я занял у графа В. С. Татищева, я запер в несгораемом шкафу, там же в запечатанном конверте лежал и ключ к военному шифру. К кн. Н. Д. Голицыну я доехал с трудом, — улицы были переполнены народом. Кн. Н. Д. Голицын мне сказал, что разослал министрам приглашение приехать к нему совещаться, так как Государственная Дума отказалась подчиниться указу. Вскоре приехали П. А. Барк [надо: «П. Л. Барк»], Н. Н. Покровский, М. А. Беляев, Н. А. Добровольский, Кригер-Войновский и кн. В. Н. Шаховской. Совещания не было. Кн. Н. Д. Голицын предложил переехать в Мариинский дворец, где безопаснее; он опасался разгрома, так как дом его не охранялся. Подъехав к Мариинскому дворцу, я увидел перед ним два полевых орудия; в помещении, около швейцарской, были солдаты, я слышал, их было около роты. Я был вызван к телефону. А. П. Балк мне сказал, что полиция и конная стража сильно пострадала, и спрашивал моего разрешения стать во главе уцелевшаго отряда конных стражников и пробиться в Царское Село, чтобы охранять царицу и наследника. Я спросил А. П. Балка, отчего он не обратился за указаниям к ген. С. С. Хабалову, он мне ответил, что не мог его нигде отыскать, время же не терпит, и надо принять решение. Я предложил А. П. Балку остаться в городе. В зале совета министров собрались все министры; отсутствовали только Н. П. Раев и И. К. Григорович. Кн. Н. Голицын предложил поставить царя в известность о создавшемся, исключительно тяжелом положении. Произошел обмен мнений. Решено было послать царю телеграмму о переходе в Петрограде почти всех войск на сторону революционеров и о необходимости прислать популярного генерала, дав ему диктаторские права, для переговоров с войсками, о предоставлении председателю совета министров права производить по его усмотрению перемены в составе правительства и вести переговоры с Государственной Думой. П. Л. Барк заявил, что ждать ответа царя времени не имеется, и предложил предоставить по решению совета министров нужные права кн. Н. Д. Голицыну. Предложение было принято. Во время его обсуждения мне подали письмо от полк. Балашева, который меня извещал о разгроме дома министра внутренних дел. Жена моя спаслась у смотрителя здания Симановского, вернуться домой я не мог. Содержание письма я сообщил совету министров, мне выразили соболезнование. В это время ген. М. А. Беляев сказал что-то полушопотом кн. Н. Д. Голицыну, который обернулся и взглянул на меня, я расслышал, что вел. кн. Кирилл Владимирович привез из ставки какую-то новость, и догадался, что царь выразил согласие на мою отставку. Через несколько минут кн. Н. Д. Голицын обратился ко мне с просьбою «принести себя в жертву», как он выразился, и подать в отставку. Я напомнил ему мои неоднократные об этом просьбы у царя и ответил полным согласием, на вопрос — кого я мог бы рекомендовать на свое место, сказал, что временно мог бы меня заменить товарищ министра Н. Н. Анциферов и указал на главного военного прокурора ген. Макаренко, как на достойного кандидата на мое место. Н. Д. Голицын распорядился вызвать ген. Макаренко в совет министров. Затем я простился и вышел из залы. Выходя, увидел вел. кн. Михаила Александровича и вел. кн. Кирилла Владимировича, которые прошли торопливо, кажется, в кабинет председателя государственного совета. Я ушел к С. Е. Крыжановскому, где пробыл часа два, хотел успокоиться, — не знал, куда мне поехать; С. Е. Крыжановский старался меня ободрить, переговорил по телефону с И. И. Маликовым [надо: «А. И. Маликов»], который пригласил меня ночевать в здание государственного контроля, заняв его кабинет. Я охотно согласился. С. Е. Крыжановский мне, между прочим, сказал, что я сам, отчасти, виноват в своем тяжелом положении: следовало, по его мнению, быть председателем совета министров и министром внутренних дел, и тогда я мог бы провести какую-либо программу, теперь же я был бессилен. Он мне намекнул, что мое присутствие в Мариинском дворце может привлечь в здание революционеров, которые меня ищут, и министры этого опасаются. Поблагодарив С. Е. Крыжановского за его внимание, я направился в здание контроля. В швейцарской Мариинского дворца я встретил ген. Макаренко; он только что вышел из залы совета министров. Я поздравил его с назначением и пожаловался на свою неудачу, — он ответил, что от назначения отказался; про меня сказал: «Теперь вы виноваты, — кому не удалось, того всегда винят!». Я невольно вспомнил, что он мне сказал те же слова про В. А. Сухомлинова, когда тот получил отставку. В швейцарской я узнал, что приехали в совет министров А. И. Гучков и М. В. Родзянко.
Ночь я провел в здании контроля (Мойка, д. 72). 27 февраля утром я хотел пройти к своему брату С. Д. Протопопову, на Калашниковскую набережную, д. № 30. Улицы были полны народом, слышалась стрельба из ружей и пулеметов, изредка пушечные выстрелы. Во многих местах города горели полицейские участки. Проезжали открытые автомобили, украшенные красными флагами, с солдатами, которые кланялись толпе, приветствовавшей их криками «ура». Прохожие снимали шапки. Проезжали и бронированные автомобили. Я не хотел быть узнанным. Встретил В. Н. Шаховского, который шел, подняв воротник шубы: он, очевидно, тоже опасался. Итти было трудно. Дойдя до Ямской улицы, д. № 12, я зашел к портному Ивану Федоровичу Павлову, где оставался до вечера. От него я узнал, что полиция, переодетая в солдатскую форму, занимает крыши и верхние этажи домов, стреляя в толпу из ружей и пулеметов, что жандармы, защищавшие Николаевский вокзал, установили на его башне пулеметы и перебили много народу, что отряд городовых занял гостиницу «Астория», где осажден восставшими войсками, раздраженными оказываемым им сопротивлением. Прочитав в газете, что члены правительства сложили свои полномочия, что революционеры их разыскивают и отвозят в Государственную Думу, я решил добровольно направиться туда. Около 11 час. вечера я пришел в Таврический дворец, где и был арестован. Перед арестом я передал А. Ф. Керенскому ключ от рабочего письменного стола в кабинете министра внутренних дел и сказал, что в столе заперты ключи от несгораемого шкафа, в котором лежат военный шифр и 50.000 рублей.
А. Протопопов.
XVII.
Господину Председателю Чрезвычайной Следственной Комиссии.
[Исчезновение Распутина. Рассказ городового об Юсупове и Пуришкевиче. Розыски Распутина. Головина. Обнаружение убийства и перевозка трупа в мертвецкую часовню при богадельне. Доклад в Царском Селе об убийстве Распутина. (6 сентября.)]
18 декабря 1916 г. около 8 ч. утра А. П. Балк сообщил мне по телефону, что Распутин исчез. Заявили ему об этом домашние Распутина. По показаниям дворника и городового, около часу ночи военный автомобиль остановился у дома № 62 по Гороховой улице. В автомобиле было двое господ и шоффер. Один из приехавших остался в автомобиле, другой вошел в дом. Через короткое время с ним вышел Распутин; оба сели в автомобиль и втроем уехали по направлению к адмиралтейству. Опрошенная горничная Распутина сказала, что уже раза три видела приехавшего ночью за Распутиным господина. Распутин сам отворил ему дверь, сказав: «А, маленький! входи, здравствуй!». По описанию горничной, наружность приезжавшего подходила к графу Ф. Ф. Сумарокову-Эльстону кн. Юсупову. Около 6 ч. утра местный пристав доложил А. П. Балку следующее: городовой, стоявший у Поцелуева моста, в ночь на 18 декабря, узнал от дворника Юсуповского дворца о намерении князя устроить ночью кутеж. К 12 час. ночи окна дворца осветились; к садику дворца стали подъезжать автомобили с гостями; вскоре приехал вел. кн. Дмитрий Павлович. В 4 часа утра начался разъезд гостей; в это время в садике раздался выстрел. Городовой направился узнать, что это значит и кто стрелял. Дорогой встретил отъезжающий автомобиль с вел. кн. Дмитрием Павловичем. Подойдя к садику, увидел кн. Юсупова, стоявшего на малом подъезде: он разговаривал со своим камердинером; заметил городового и приказал позвать его к себе. Камердинер провел городового через главный подъезд в кабинет князя Юсупова, там было двое господ; оба были пьяные; один лежал на диване, другой — князь Юсупов, смеясь, говорил по телефону вел. кн. Дмитрию Павловичу: «Так это ты стрелял и убил собаку, ничего». Второй господин встал с дивана и спросил городового: «Знаешь ли ты меня и любишь ли царя?». «Царя люблю, вас же, извините не знаю», — ответил городовой. «Я — Пуришкевич. Слышал? Знай, что Распутин убит, его больше нет, но никому не говори». Кн. Юсупов угостил городового вином и отпустил его. А. П. Балк, сообщив мне все вышеизложенное, сказал, что о случившимся он известил судебного следователя и прокурора судебной палаты, который уже посетил вел. кн. Дмитрия Павловича и кн. Юсупова, но следствия не возбудил. Я не был особенно испуган исчезновением Распутина и не сразу поверил его убийству, думал, что после ночного кутежа он пьяный остался у цыган на островах, или у своих знакомых. По телефону от А. А. Вырубовой знал, что царица допускает мысль о его насильственной смерти, относится к этому довольно спокойно, хотя плачет и требует от меня отыскать его живого или мертвого. Я справился у М. Е. Головиной, которая сказала мне, а раньше А. П. Балку, что сведений о Распутине не имеет, сообщил о случившемся П. А. Бадмаеву и пригласил к себе П. Г. Курлова, А. Т. Васильева, генералов Глобачева и Попова. Я передал им требование царицы, напомнил им, какое значение имеет для меня его исполнить, и выразил надежду, что они пожелают мне помочь. По общему решению, искать Распутина было поручено ген. Попову. Он распорядился осмотреть садик у дворца кн. Юсупова, где произведен был выстрел. Прибывшие жандармы застали дворников, собирающихся убирать садик, остановили работу и нашли в нем убитую выстрелом в пасть собаку и кровь на снегу у малого подъезда. Кровь, по исследовании, оказалась человеческая. Агенты полиции тщательно осмотрели на островах те рестораны, трактиры, цыганские квартиры, где бывал Распутин, спрашивали о нем: в эту ночь его никто не видел. Поиски на островах все-таки продолжались; думали, что Распутин прячется. Секретарь Распутина Симонович [надо: «Симанович»], в сопровождении неизвестного мне архимандрита или владыки, приехал ко мне на короткое время. Они утверждали, что Распутин убит в доме кн. Юсупова, перебивали друг друга при разговоре, были взволнованы и, повидимому, правды не знали, а лишь сообщали догадки; я отметил себе только их уверенность в смерти Распутина, нового же от них не узнал. К вечеру П. А. Бадмаев мне сообщил что М. Е. Головина ему призналась в своем горе. Она знала еще накануне о намерении Распутина кутить и ужинать у кн. Юсупова. Его же Распутин звал «маленький», она все это скрыла от А. П. Балка и меня, потому что была неравнодушна к кн. Ф. Юсупову и боялась обвинения его в убийстве «отца», которого тоже любила и почитала. Бывшие у меня в этот день кн. Тарханова и сестра Воскобойникова не верили, что Распутина нет в живых. А. Т. Васильев мне сообщил, что член Государственной Думы В. М. Пуришкевич послал в Москву члену Думы В. А. Маклакову телеграмму: «Все кончено». Поздно вечером ген. Попов мне сказал, что агентами найдена кровь на перилах и на одном из устоев моста, между Петровским и Крестовским островами; кругом устоя льда не было; была полынья, и на краю ее нашли галошу, которую домашние Распутина признали за принадлежащую ему. Сомнений больше не было: Распутин был убит и утоплен. Надлежало достать его труп. Положение дела я сообщил А. А. Вырубовой; от нее узнал о желании царицы схоронить Распутина в Царском Селе; то же сказала мне и сестра Н. И. Воскобойникова. Через день ожидали царя из ставки. До его приезда я решился задержать в Петрограде желавших уехать — одного из сыновей вел. кн. Александра Михайловича (кажется, Никиту Александровича) и кн. Юсупова. Ген. Попов доложил им о моем распоряжении, когда они уже вошли в вагон, они немедленно подчинились (я знал, что царица сочувствует моему решению). Достать труп Распутина из воды зимою было трудно. Безуспешно работали баграми и пускали водолазов. Наконец, обнаружили труп, который отчасти всплыл, и баграми вытащили его на лед. А. Т. Васильев дал мне с этих работ фотографии, а также снимки с трупа. Когда труп был поднят на мост, прибыли министр юстиции А. А. Макаров и прокурор судебной палаты Завадский. Для судебного вскрытия они хотели труп Распутина отправить в клинику Виллие на Выборгскую сторону. Ген. Попов мне это сообщил по телефону, спрашивая указаний. Я просил позвать к телефону прокурора судебной палаты и сказал, что перевозка трупа Распутина через город, в людную его часть, может вызвать беспорядки и во всяком случае скопление народа и нежелательные толки; поэтому я предложил отправить труп, моим распоряжением, в Николаевскую богадельню морского ведомства (название нехорошо помню; богадельня находится по Царскосельскому шоссе, верстах в семи от Петрограда). После телефонных переговоров между прокурором судебной палаты, министром юстиции и мною и личных объяснений, в совете министров, моего товарища В. А. Бальца с А. А. Макаровым, последний изъявил свое согласие на мое предложение, и труп, в крытом санитарном автомобиле, кружным, через острова, путем, был доставлен в мертвецкую часовню при богадельне. По моему приказанию, у часовни был поставлен пост жандармов при офицере. Без особого разрешения пускать кого-либо в часовню было воспрещено. Несмотря на мое запрещение, к телу своего отца были допущены дети Распутина и сестра милосердия Акилина. Я был этим недоволен: думал, что, благодаря этому посещению, местонахождение трупа перестанет быть секретом. Оттаивание трупа продолжалось около суток, мертвецкая была холодная, ее скоро не могли натопить, затем, в присутствии судебных властей, было произведено вскрытие. Кажется, смерть произошла от трех огнестрельных ран в шею и спину, я раньше предполагал, что раненого Распутина бросили в воду живым, кровь на перилах моста навела меня на эту мысль. Я сказал А. Т. Васильеву приобрести хороший гроб, сестра Акилина, по поручению царицы, обмыла, одела в чистое белье и приготовила Распутина к погребению; чтобы ехать в часовню я дал ей казенный автомобиль. Из ставки царь приехал 19 декабря; на следующий день я отправился в Царское Село с очередным докладом. О смерти Распутина предполагалось рассказать устно, у меня также была заготовлена справка о произведенном в день его исчезновения полицейском дознании. Сначала я прошел к царице, она была печальна, но спокойна, выражала надежду, что молитвы мученически погибшего Григория Ефимовича спасут их семью от опасности переживаемого тяжелого времени, вспомнила, как ободрял царя и ее Распутин в 1905 году, решила хоронить его в Царском Селе. Я выразил царице сочувствие ее горю, сказал о своем распоряжении заказать хороший гроб и обещал доставку покойного в Царское Село, по возможности, облечь тайною. Я опасался покушения на А. А. Вырубову, находил опасным и положение царицы, сказал об этом и просил поберечь Вырубову и себя (А. А. Вырубова поселилась вскоре в Александровском дворце, ее пригласил царь). Царица сообщила мне о намерении царя сослать вел. кн. Дмитрия Павловича в русский отряд, действовавший в Персии под командой ген. Баратова; она была недовольна, находила необходимым предать суду участников убийства, жаловалась на членов царской семьи, отговаривавших царя поступить построже, и на дурное, с их стороны, к ней отношение. Я понимал ее чувства, но советовал не настаивать на предании суду виновных, в их числе были члены Государственной Думы В. М. Пуришкевич и В. А. Маклаков, а, может быть, еще и другие. Я знал, как относится к убийству Распутина общество и печать, и решился противоречить царице. Она меня будто послушалась, но просила склонить царя скорее принять решение и выслать вел. кн. Дмитрия Павловича. Я обещал это сделать и предложил применить ту же меру к кн. Юсупову. Царица согласилась на его высылку, но только не в Киевскую губернию, где находилось главное имение Юсуповых, это было, по ее мнению, слишком близко от Киева и проживающей там вдовствующей царицы Марии Федоровны, около которой «собираются все недовольные члены семьи». Царица указала на Курскую губ., где у Юсуповых было еще имение и сказала, что туда к молодому князю: «гости ездить не будут». От царицы я прошел к царю. Он интересовался впечатлением, какое произвело на общество убийство Распутина, и настроением, которое создалось; к смерти его относился спокойно. Я передал царю справку о дознании, произведенном в день исчезновения Распутина, и сведения департамента полиции по интересующим царя вопросам; сказал, что присутствие в оппозиции великих князей и членов его семьи создает большую опасность монархическому началу, и напомнил ему царя Александра III, воле которого его семья была послушна; указал, что убийство Распутина, вероятно, есть начало террористических актов, и надо заботиться о безопасности царицы. Царь сознавался в распущенности великих князей; видимо, хотел взять их в руки и делал исключение для вел. кн. Михаила Александровича и Павла Александровича, в преданность и послушание которых верил. Он спросил меня, что я думаю о его намерении сослать вел. кн. Дмитрия Павловича в отряд ген. Баратова. Я ответил, что это мысль очень правильна [так в оригинале. (Прим. В.М.)]; это не жестокое наказание, и климат Персии будет полезен слабогрудому великому князю, предложил сослать в Курское имение кн. Юсупова и спросил царя, одобряет ли он мое распоряжение о невыезде кн. Юсупова и вел. кн. Никиты Александровича из Петрограда? Царь одобрил мое распоряжение и согласился на высылку кн. Юсупова в Курскую губернию. Он поручил мне озаботиться перевозкою гроба с убитым Распутиным в Царское Село и о подробностях уговориться с ген. В. Н. Воейковым. После своего доклада у царя я снова был у царицы и вкратце передал ей полученные распоряжения. Царица была недовольна тем, что мне еще не поручено произвести высылку вел. кн. Дмитрия Павловича и кн. Юсупова, винила царя в нерешительности. Она сказала мне о настойчивом желании вел. кн. Александра Михайловича быть у нее; она уже раз отказала; он вновь прислал письмо, прося его принять. Царица боялась грубой выходки со стороны вел. кн. Александра Михайловича. Я посоветовал царице его принять, но во время свидания иметь около себя своих детей — это заставит вел. кн. Александра Михайловича быть сдержанным. Царица пожала плечами, не зная, на что решиться. В это время пришел царь. Царица встала, пошла к нему навстречу и дважды, повышая голос, спросила: «Что же ты сделаешь с Дмитрием и Юсуповым?». Царь невнятно что-то ответил и сконфуженно посмотрел на меня. Я подошел к нему и сказал: «Дозвольте, государь, распорядиться, как вы решили». Он ответил: «Да, пожалуйста, поезжайте к Максимовичу; пусть он вызовет вел. кн. Дмитрия Павловича и объявит ему. С ним поедет полковник граф Кутайсов, о Юсупове прошу вас распорядиться». Я простился с царем и царицею и поехал к В. Н. Воейкову; он был недоволен решением хоронить Распутина в Царском Селе, находил это неосторожным, сетовал на меня, почему я не отговорил царицу, бранил Распутина и сказал, что со времени своего назначения дворцовым комендантом, перестал с ним видеться. Я согласился, что Распутина следовало бы хоронить в Тобольске, а не в Царском Селе, но посоветовал Воейкову самому убедить в этом царицу. Просил его позволения прислать к нему ген. Попова, которому поручу перевозку гроба с Распутиным, за получением указаний.
В Петрограде меня ожидал станционный жандармский штаб-офицер, который мне передал, что вел. кн. Александр Михайлович ждет меня и просил приехать, как только я вернусь. С вокзала я прямо поехал к нему. Вел. кн. Александр Михайлович принял меня нелюбезно, спросил, считаю ли я патриотическим подвигом убийство Распутина и думаю ли прекратить преследование людей, его совершивших. Я ответил, что, действительно, Распутин навредил монарху, и я считаю невозможным судебное преследование лиц, убивших Распутина. Вел. кн. Александр Михайлович вновь спросил меня, желаю ли я прекратить дело; он выразил также удивление, почему царь раньше, чем исполнить эту его просьбу, хотел посоветоваться со мною, ему же, которого царь знает всю жизнь, не поверил. Я был обижен словами вел. кн. Александра Михайловича и ответил, что, хорошо зная его высочество, царь может быть и пожелал, раньше чем решиться, узнать мое мнение. Помолчав немного, передал вел. кн. повеление царя о высылке его зятя в Курскую губернию. Он был взволнован, все же сдерживался, просил доложить царю, что кн. Юсупов немедленно выедет со своим воспитателем, капитаном Жерве. Я отвечал, что кн. Юсупова будет сопровождать офицер по назначению директора пажеского корпуса, и сожалею, что капитан Жерве не может ехать со своим воспитанником. Сказав это, я простился с вел. кн. и поехал к ген. К. К. Максимовичу. Генерал принял меня очень дружелюбно, но был озадачен, когда я передал ему повеление царя распорядиться высылкою вел. кн. Дмитрия Павловича. Он сказал, что вызовет сейчас вел. кн. и, может быть, я сам передам ему царскую волю. Я ответил, что поручение дано ему, что я понимаю, настолько оно щекотливое, и советую сначала вызвать графа Кутайсова, который будет сопровождать великого князя в Персию и получил уже, вероятно, ближайшие инструкции царя, себе же просил генерала дозволения уехать; мы расстались довольно холодно. К себе я пригласил директора пажеского корпуса, которому передал повеление царя о высылке в Курскую губ. пажа кн. Юсупова, просил назначить офицера, который бы отвез его, и распорядиться выездом. В имении над кн. Юсуповым, по моему приказанию, был установлен негласный надзор. Ген. Попов был у В. Н. Воейкова и получил все нужные инструкции по доставке тела Распутина в Царское Село. Перевозка совершилась благополучно и широкой огласки не получила. Подробности я у ген. Попова не спрашивал и не знаю, также не знаю, где похоронен Распутин в Царском Селе.
А. Протопопов.