Мало-по-малу первая неловкость и шероховатость встречи исчезли, Распутин оживился, и незаметно беседа наладилась… Из разговоров за столом мне стало ясно, что наши назначения Распутину были известны и что он против нас ничего теперь не имеет, но что он, видимо, хотел, чтобы мы получили назначение как бы из его рук. Затем, поздравляя нас и уже искренно, судя по тону его, желая нам служебных успехов, Распутин все-таки не преминул упрекнуть А. Н. Хвостова в том, что когда он к нему приезжал еще в Нижний-Новгород, чтобы его посмотреть, то Хвостов даже не дал ему поесть, а у него, Распутина, в кармане тогда было всего 3 рубля; при этом добавил, что напрасно Хвостов тогда (это было после убийства П. А. Столыпина в Киеве) с ним не вошел в близкие сношения, так как его тогда посылал государь «посмотреть на Хвостова» и тот давно уже мог бы быть министром. А. Н. Хвостов ответил, что он не знал обо всем этом и что ему, Распутину, следовало бы прямо сказать о своем тогдашнем материальном затруднении и что, конечно, этого теперь не будет, и перевел разговор на прием его, Хвостова, государыней и государем и добавил, что теперь Распутин может быть спокойным в смысле охраны его.
Тут Распутин уже мне высказал упрек за прошлое соглядатайство за ним и сообщил, что об этом ему говорил сам царь, и упомянул почему-то о 30 сыщиках, которых я за ним поставил в свое время для наблюдения (их в действительности было гораздо меньше — не больше 8–10 человек). Я на это Распутину возразил, что все-таки при мне не было на него покушения, потому что я наблюдал и за ним и за Илиодором, устроившим при ген. Джунковском на него покушение, и сразу перевел его внимание на последнего. Это отвлекло Распутина от разговоров обо мне, но сразу из перемены его тона, выражения глаз, лица и нервности можно было видеть, что это человек, не способный забывать наносимых ему ударов. Тогда Распутин рассказал об «обиде», ему причиненной Джунковским жалобой на его поведение в Москве; добродушно сознался, что был грех (но в чем именно не сказал, я понял, что в опьянении), но затем уже гневно закончил словами: «Я ему этого не прощу». Пользуясь таким настроением Распутина я ему рассказал неизвестный ему еще в ту пору факт выпуска заграницу гражданской жены Илиодора с архивом последнего вследствие того, что, несмотря на донесение и несколько телеграмм в департамент полиции от начальника саратовского управления полк. Комиссарова (который имел близкую к жене Илиодора агентуру) и саратовского губернатора на имя Джунковского с просьбой о разрешении задержать и обыскать жену Илиодора, с указанием времени ее отъезда, разрешение было дано тогда, когда она уже выехала и благополучно проехала границу. Это Распутина сразу ко мне расположило тем более, что я провел в рассказе ту мысль, что в архиве могли быть и остальные письма, касающиеся близких Распутину лиц, и материал о нем. Это имело свое значение в будущем, так как об этом я затем подтвердил и А. А. Вырубовой. О Джунковском, как о человеке не правых убеждений, сказал тут же несколько слов и А. Н. Хвостов. Затем зашла речь о Самарине и о владыке Варнаве и, действительно, предположения епископа Варнавы оказались правильными, так как Распутин сразу принял сторону Варнавы и распалился против Самарина, которого никто из нас не защищал, а, наоборот, мы старались оттенить, что это человек, близкий августейшей сестре государыни, отнюдь не сторонник государыни и личный враг его, Распутина. Но разговор особенно не муссировали, чтобы не внедрить в Распутина мысль о заместителе Самарина, а больше говорили о том, как бы сгладить в синоде происшедшие осложнения в деле открытия мощей в Тобольске.
Затем когда перешли в гостиную, я оставил Распутина с А. Н. Хвостовым и, пройдя с князем Андрониковым в кабинет, передал князю 1.500 рублей, из которых он при мне взял несколько сотенных бумажек (не припомню сколько: не то — три, не то пять) и, когда я вышел в залу, он вызвал Распутина в кабинет, а затем отвел его в свою спальню и там их ему отдал; они сейчас же вышли, и Распутин, я видел, засовывал деньги в карман.
Спальня князя помещалась рядом с кабинетом, и в ней в правом углу, кроме висевших икон, стояло большое распятие; здесь у князя, при возвращении А. Н. Хвостова с первого всеподданнейшего доклада, когда он докладывал обо мне и когда я его сопровождал в автомобиле в Царское Село, по случаю назначения было отслужено первое молебствие. Это было настояние князя, для нас неожиданное; заехали же мы к нему потому, что князь об этом накануне нас просил; молебствие служил случайно в ту пору находившийся у князя архимандрит Августин, прибывший за новостями от владыки Варнавы из Москвы и привезший тогда от владыки прошение в синод с свидетельством о болезни и с просьбой об отпуске.
Распутин после обеда уехал, расцеловавшись со всеми нами, а мы остались, чтобы обменяться впечатлениями от свидания с ним, не особенно всех нас удовлетворявшего. Из свидания мы вынесли убеждение о трудности, без соответствующей подготовки почвы, проведения при нем намеченной уже на пост обер-прокурора св. синода кандидатуры свойственника А. Н. Хвостова директора департамента общих дел Волжина [Дядя А. Н. Хвостова, Алексей А. Хвостов был женат на кн. Э. А. Долгоруковой, на сестре которой — Ольге — был женат А. Н. Волжин. Третья сестра — Екатерина — была замужем за Б. Б. Штюрмером. Эти три Долгоруковы — дочери кн. А. Ю. Долгорукова (умер в 1893 г.) и его жены О. П., урожд. кн. Трубецкой.]. Князь против этой кандидатуры ничего не имел, потому что А. Н. Хвостов обещал князю не только оставление его в ведомстве св. синода, но и установление хороших отношений между ним и Волжиным.
С Волжиным я лично был знаком ранее, и мы взаимно друг к другу хорошо относились; я знал Волжина еще в Киеве, когда я был в канцелярии генерал-губернатора при гр. Игнатьеве и Драгомирове, и Волжин в ту пору был предводителем дворянства по назначению; затем уже в Петрограде я имел с Волжиным неоднократные служебные свидания, когда он был губернатором в Царстве Польском, а потом в Холмской губернии. Волжин был лично известен государю; его сыновей, служивших в гвардейских частях Петрограда, знал отлично государь; Волжин имел придворные связи и хорошие знакомства в петроградском обществе. Волжин — человек верующий, любитель старого церковного напева и церковной старины. С Распутиным он не был знаком в этот период времени. Мы понимали с А. Н. Хвостовым, что уход Самарина, против которого также шел и Горемыкин, не без воздействия кн. Андроникова, безусловно взволнует не одну Москву, где любили и знали Самарина, заденет и обидит не одно дворянство, где Самарин пользовался крупным весом и влиянием, и не одну Государственную Думу, приветствовавшую его назначение, а общественное мнение России и те круги православного духовенства, которые, во главе с митрополитом Владимиром, видели в его назначении начало новой эры в деле церковного управления. Вместе с тем мы знали, что Саблер-Десятовский уже делал попытки примирения с Распутиным и был у него, как мне было известно, несколько раз и что если Распутин не мог еще забыть ему дела имябожцев [религиозное филос.-мистическое течение, известное еще со времен Евномия, одного из последователей Ария, с которыми боролся св. Григорий Нисский. Это учение, сводившееся к обожествлению самого имени «Иисус», в начале XX в. вновь возникло среди русских монахов на Афоне, при чем возглавлял его иеросхимонах Ант. Булатович (см. указ.). В виду происходивших на почве этого учения больших волнений в монастыре, вылившихся 12 янв. 1913 г. в форму кровопролитн. столкновения в Андреевском скиту между «имябожцами» и их противниками и изгнанием игумена скита, — на Афон был командирован синодом арх. Никон, который, усмирив волнующихся весьма решит. мерами, и вывез, в виду отказа Константин. патриарха Германа от разбора этого дела, 60 имябожцев, во главе с Булатовичем, в Россию, где опред. синода от 14/18 февраля 1914 г. над ними был назначен дух. суд. в Моск. синод. конт., но имябожцы, за исключением 9 покаявшихся, отказались явиться на суд, подав 15 апреля 1914 г. в синод заявление о своем отречении от синода. Впоследствии А. Н. Хвостов, посещая, как министр, Вологодскую губернию, заехал при возвращении в Петроград, в этот монастырь, расположенный вблизи Вологодской губернии, и поднес затем не государю, а государыне, наследнику и А. А. Вырубовой иконы св. Павла; причем, не найдя там в дорогой оправе икон, он приказал мне дать 1.500 рублей Мартемиану, который вернулся с ним из этой обители, выехав туда ранее для покупки образов.], которых он всецело поддерживал, по вполне бескорыстным побуждениям (дело это проходило при мне при министре Маклакове и Джунковском), то не было уверенности в том, что такое примирение не может последовать, так как Саблер хорошо знал Распутина, по моим сведениям, собирался его посетить (он еще не переезжал тогда с дачи в Ораниенбауме в Петроград) и знал что Распутин в кн. Андроникове имел человека верного и преданного ему.
Поэтому, убедив кн. Андроникова в политическом значении, с точки зрения настроения широких кругов русского общества, вопроса о заместительстве Самарина, с чем он согласился, решено было выставить ее доминирующей как во дворце, где заслуг Самарина в прошлом и в особенности по устройству церковных торжеств в юбилейном путешествии августейшей семьи в 1913 г. не забывали и всегда вспоминали о нем с теплотой, так и внедрить ее в сознание Распутина.
[в pdf-файле отсутствуют страницы 165-172 оригинала. – Прим. В.М. ]
мер, не жалея, по приказанию А. Н. Хвостова, агентурного фонда на предупреждение проникновения в общество сведений и фактов из жизни Распутина, на влияние на Распутина в том отношении, чтобы он был более разборчив в своих знакомствах, на развитие с этой целью около Распутина кружковой жизни из тесного обихода более расположенных к нему лиц, на усиление более благотворного на него влияния из числа тех дам, которые его почитали, не проводя через него никаких своих дел (к сожалению, таких было очень мало), на уменьшение посылки им на сторону благотворительных писем, преимущественно с подательницами таковых, на борьбу с разного рода влияниями на него и т. п. А. А. Вырубова не только согласилась с этим, но просила нас, насколько возможно, отдалить от Распутина лиц, имеющих на него дурное влияние; как оказалось, она, зная Распутина хорошо, знала также, как было трудно, а в некоторых случаях бесполезно сдерживать его, ибо это только озлобляло его. В этом духе, приблизительно, но отнюдь не опорачивая Распутина и даже защищая его и указывая лишь на обстановку времени и дурные извне на него влияния, А. Н. Хвостов доложил о том государю и получил его согласие и благодарность. Но это уже относится к последующему времени. В интересах правильности освещения затронутого вопроса о Распутине и хода событий первого времени нашего вступления в должность я должен снова вернуться к началу нашего с ним сближения.
По мере нарастания у меня и А. Н. Хвостова уже личных впечатлений о Распутине при свиданиях с ним у кн. Андроникова, мы начали сознавать, как трудно, при подозрительности Распутина, войти к нему в близкое доверие. Сначала, не зная еще особенностей его натуры и обстановки его жизни этого времени, мы думали, что эту близость можно установить путем денежных подачек ему и полагали, считаясь с авторитетным мнением кн. Андроникова, который и ранее, как я знал, оплачивал на свой счет расходы и по поездкам Распутина на родину и обратным возвращением его в Петроград и денежно его субсидировал, — мы думали, что ассигнованных нами на этот предмет 1.500 рублей для ежемесячных выдач будет достаточно. При этом кн. Андроников советовал нам не только не баловать Распутина, но даже предостерегал нас от непосредственных лично от нас денежных выдач Распутину, указывая на то, что, судя по его личному опыту, Распутин нас тогда завалит просьбами как личными, так и письмами о материальной поддержке обращающихся к нему лиц, что впоследствии во многом и оправдалось. Но так как, в силу приведенных мною выше обстоятельств, поведение Распутина, в течение первого периода времени по его приезде, поколебало у нас веру в правильность некоторых выводов о нем кн. Андроникова, то после брошенного Распутиным на обеде у кн. Андроникова упрека за нелюбезный прием его Хвостовым в Нижнем-Новгороде с упоминанием о 3 рублях, которые тогда только и были у него, Распутина, на обратный его билет в Москву, видя, что сделанный мною Распутину намек о выдаче ему ежемесячной, через князя, означенной субсидии, не произвел на него особого впечатления, мы, выйдя от кн. Андроникова в один из этих ближайших дней решили, секретно от кн. Андроникова, дать Распутину, как бы в благодарность от нас, единовременно более крупную сумму; в виду этого на другой день в квартире кн. Андроникова, воспользовавшись его частыми отлучками к телефону, оставшись с Распутиным в зале, я передал ему в конверте три тысячи, сказав, что это от меня и А. Н. Хвостова ему благодарность за его к нам расположение. Деньги он взял, не открывая конверта, скомкав в руке, поспешно положил в карман, расцеловался со всеми и заторопился уходить.