Когда Станкевич привез переписку своей канцелярии по этому делу, то из его личного доклада и донесений полиции обстановка происшествия в общих чертах подтверждала сообщенную мне игуменом Мартемианом обрисовку этого инцидента, по коему удалось администрации слушание дела, за выездом Распутина, отсрочить (насколько я припоминаю); но, вместе с тем, А. А. Станкевич вынул и передал мне другую поступившую к нему от участкового помощника начальника губернского жандармского управления переписку по обвинению Распутина в том, что последний в нетрезвом виде тоже на пароходе позволил себе неуважительно отозваться об императрице и августейших дочерях. Об этом случае перед самым приездом Станкевича я получил уже от начальника губернского жандармского управления полк. Мазурина [Мазурина Б. называет, по-видимому ошибочно, так как в 1914–1915 гг. нач-ком Тобольск. губ. жанд. упр-ния был полк. Добродеев (см. указ.). Мазурин же был в это время нач. нижегор. жанд. упр-ния.] совершенно секретное донесение, с указанием на то, что дознание по этому инциденту было начато по приказанию губернатора, которому и представлено было затем согласно его требованию; факт происшествия этого не был в достаточной степени дознанием установлен, так как многие из пассажиров не были опрошены за нерозыском и неуказанием их заявительницею. Переписку эту Станкевич хранил лично у себя, она не была даже занесена во входящий журнал, и передал мне по собственному побуждению и без препроводительной бумажки, не зная о поступившем ко мне секретном донесении полк. Мазурина [О втором инциденте ни князю, ни владыке, ни тем более Августину и Мартемиану — ни я, ни Хвостов при мне не говорили, в виду того, что князь мог это передать другим министрам, коим это происшествие, как и председателю совета, не было докладываемо во избежание излишней огласки его.], о чем я ему сказал только после его сообщения, показав ему хранившееся у меня в столе письмо полк. Мазурина. Зная А. А. Станкевича, я нисколько не сомневался в том, что в данном случае он исходил из лучших побуждений, не вмешивая в стадию предварительного обследования этого происшествия полицию и не муссируя этого дела на месте, чтобы избежать излишних разговоров, связанных с именем высоких особ.
Об этой переписке ни А. А. Вырубова, ни Распутин не знали еще, но она мне давала большой козырный ход к отстаиванию Станкевича. Но об этом я скажу впоследствии, а теперь возвращусь снова к дальнейшему изложению хода уговоров Распутина на поездку по монастырям и заезда на родину. Судя по предыдущему отмалчиванию Распутина при разговорах на эту тему, я все-таки предвидел большие трудности в проведении плана и поэтому был изумлен, когда Распутин согласился и начал говорить о том, кого еще из близких к нему лиц он имеет в виду взять в эту поездку, указав на М. Головину и, не помню, на какую-то другую даму. Я приписал его согласие на отъезд, как воздействию игумена Мартемиана, так и опасению Распутина за исход дела по первому пароходному инциденту; условием Распутин поставил отложить на некоторое время отъезд, дабы он мог окончить некоторые свои дела (какие — он не сказал). Тут же А. Н. Хвостов заявил, а я подтвердил, что на расходы по путешествию будут даны деньги игумену Мартемиану, так что Распутин может об этом не беспокоиться, и я, как это было решено между мною и Хвостовым, сказал отцу Мартемиану, чтобы он зашел ко мне для дальнейших переговоров по этому вопросу. Распутин скоро уехал, и мы остались одни, вполне довольные удачным исходом этого дела, имея в виду, что, при умиротворяющем влиянии епископа Варнавы на высоких особ и при завязавшихся отношениях с А. А. Вырубовой, жизнь пойдет более спокойным темпом и, быть может, удастся постепенно охладить отношение к Распутину во дворце.
Оставив квартиру князя Андроникова, я приехал к А. Н. Хвостову, и мы начали обсуждать, как лучше обставить эту поездку в том отношении, чтобы во время путешествия Распутина избежать публичных соблазнов, связанных с поведением Распутина. А. Н. Хвостов при этом мне сказал, что на игумена Мартемиана он вполне полагается, дал мне на этот раз несколько сжатую характеристику его личности, из коей я понял, что этот человек неоднократно им уже испытан, и на него Хвостов вполне полагается, что как и в Вологде, так и в губернии у Хвостова есть много преданных ему лиц, которые окружат тесным кольцом Распутина и задержат его там, путем спаивания, надолго; в особенности он возлагал большие надежды на вологодского исправника — друга Мартемиана. Переходя к денежной стороне, А. Н. Хвостов дал указания не жалеть на поездку денег, с чем и я не мог не согласиться, и поручил дать больше денег как лично Мартемиану, оттенив мне некоторые стороны натуры последнего и для того, чтобы он не стеснялся в тратах на Распутина, в особенности в ублажении его вином, так и на личные расходы Распутину; кроме того, Хвостов попросил меня отвезти на другой день Волжину послужной список Мартемиана и передать его просьбу о содействии к возведению Мартемиана в сан архимандрита, что Мартемиан ставил обязательным условием согласия на поездку с Распутиным и что, как я потом убедился, и было одним из затаенных побуждений его приезда в Петроград. При этом А. Н. Хвостов добавил, что владыка Варнава, с коим он уже говорил по этому поводу, обещал срочно войти с соответствующим представлением в св. синод и что он, с своей стороны, при ближайшем свидании с Волжиным, сам еще с ним переговорит по этому делу.
Затем решено было под благовидным предлогом оплатить кн. Андроникову его расходы за весь этот период времени и за те стеснения, которые ему причинило пребывание на жительстве в его, сравнительно, небольшой квартире съехавшегося из Тобольской губернии духовенства (Мартемиан затем, основавшись в Петрограде на продолжительное время, чтобы конспирировать свои действия, выехал от Андроникова). Я говорю, под благовидным предлогом, потому что кн. Андроников отказался с самого начала от получения от нас каких бы то ни было денег на этот предмет. В ближайший вечер, когда кн. Андроников, по моему приглашению, приехал ко мне, я передал ему 10.000 рублей с настойчивою, потому что кн. Андроников вначале отказывался, просьбой принять их на организационные расходы по намеченной им к изданию в 1916 году газеты «Голос России» и добавил, что в будущем году мы на этот орган будем оказывать ему материальную поддержку из рептильного фонда.
Что же касается епископа Варнавы, с которым А. Н. Хвостов был давно знаком и единственно к кому из этого состава духовных лиц Хвостов относился с уважением и искренно, как я видел, и который и на меня и на семью оставил приятное впечатление с первого дня моего с ним знакомства, — то решено было исполнить все просьбы владыки, а именно: о назначении губернатором вице-губернатора Тобольской губернии Гаврилова, о служебном повышении судебного следователя минского окружного суда Александрова, перешедшего потом, при моем содействии, при Протопопове в департамент полиции, о материальной поддержке одного из московских хороших знакомых владыки, чиновника канцелярии генерал-губернатора, откомандированного в распоряжение градоначальника (фамилии теперь не припоминаю — это камер-юнкер и князь), что и было сделано из секретного фонда, путем выдачи ему тысячи рублей.
Вместе с этим, указав владыке на некоторые неудобства остановки его у кн. Андроникова, стеснявшие и князя и некоторых лиц, которые хотели бы отдать визит или побывать у владыки, но не желали посещать квартиру Андроникова, А. Н. Хвостов разрешил устроить постоянную квартиру для владыки на время его пребывания в Петрограде, дав для этого из секретного фонда соответствующие суммы сестре владыки, жене бедного синодального чиновника, с которым она разошлась в эту пору, немолодой, неглупой, понимающей жизнь и людей женщине (по фамилии, кажется, Прилежаевой), которую уважал и Распутин. С Прилежаевой, в виду желания владыки, я в ту пору уже познакомился, условился, что она будет почаще посещать Распутина и давать мне сведения о нем и останавливать его, поскольку может, своими советами, от дурных влияний, определив ей на расходы ежемесячный кредит в 100 рублей, и помог ей единовременно, в виду ее стесненного положения. Квартира была нанята ею, Прилежаевой, по Таврической улице № 17, кажется (раньше здесь помещалось управление полк. Ерандакова, работавшего при Сухомлинове в контр-разведочном отделе генерального штаба и ушедшего затем впоследствии, по зачислении в Войско Донское, с казачьей частью на войну), Прилежаева как на уплату по арендному контракту, так и меблировку и жалованье получала деньги по моим ордерам на департамент; впоследствии, когда я ушел из должности, квартиру оплачивал и жил в ней Н. И. Решетников — правая рука при А. А. Вырубовой по заведованию лазаретом Вырубовой в Царском Селе и по постройке нового здания для лазарета.
Мы с А. Н. Хвостовым были на квартире Прилежаевой два раза у владыки и виделись раз с Распутиным; вначале даже мы думали там иметь постоянные конспиративные свидания с Распутиным, но затем от этой мысли отказались, как потому, чтобы не посвящать в наши разговоры Прилежаеву, которую мы сравнительно мало знали, так, главным образом, в виду близости дома к зданию Государственной Думы (почти напротив). За устройство сестры владыка был нам очень благодарен; впоследствии он, при митрополите Питириме, останавливался при приездах в Петроград большею частью в лавре. Кроме того, было решено возместить владыке расходы по его приезду и жизни в Петрограде, где он задерживался по нашей просьбе, и тем материально ему помочь, так как тобольская епархия в то время была бездоходная, и владыка жил на скудный оклад (4.000 руб. в год), отказывая себе во многом.
На другой же день я был у Волжина, передал ему и поддержал просьбу А. Н. Хвостова о возведении в сан архимандрита игумена Мартемиана. Когда Волжин узнал о причинах, заставляющих А. Н. Хвостова просить за Мартемиана, вытекающих из отъезда Распутина, то охотно обещал свою поддержку ходатайству владыки Варнавы; а вечером на квартире у кн. Андроникова, с ведома князя, в присутствии А. Н. Хвостова я передал назначенные нами деньги владыке, архимандриту Августину и отцу Мартемиану, каждому в отдельности, причем владыка тут же уплатил игумену Мартемиану 1.500 рублей, взятые у него на расходы во время отъезда в Петроград.
Этот вечер у меня навсегда останется в памяти, так как поведение игумена Мартемиана и архимандрита Августина в смысле ликвидации личных счетов между собой, несдерживаемое даже нашим присутствием и закончившееся только вмешательством владыки, не только на меня, в общем доверчиво к людям относившегося, впервые присутствовавшего при подобных сценах, но и на кн. Андроникова, видавшего многое и знающего жизнь и людей, — произвели кошмарное впечатление. Я сказал затем кн. Андроникову и А. Н. Хвостову, что в этой обстановке я не могу находиться, и А. Н. Хвостов, видимо, передал об этом Мартемиану, потому что отец Мартемиан на другой день явился ко мне на квартиру и, извинившись за свое вчерашнее поведение, рассказал мне, в какой тяжелой атмосфере ему приходится жить и работать в Тобольской губернии, благодаря архимандриту Августину, имеющему огромное и дурное влияние на незлобивого владыку, и, как на пример, указал, что ему пришлось потом обратно отдать отцу Августину 1.500 рублей и, кроме того, из данной ему, Мартемиану, суммы еще выдать Августину 500 рублей за ускорение написания рапорта о нем в св. синод. Насколько он был искренен, я не могу сказать, ибо для меня было тяжело делать такую проверку, и я, передав об этом А. Н. Хвостову, дал снова Мартемиану 2.000 рублей.
Что же касается Распутина, который из каких-то источников, я предполагаю, что от Мартемиана, уже узнал об этих выдачах и дал это понять при разговоре за столом, то на другой день, при свидании с ним кн. Андроникова, я, под видом сообщения ему сведений по первому происшествию на пароходе [*] , пользуясь примером кн. Андроникова, отозвал Распутина в залу, передал ему 5.000 рублей на личные его по поездке расходы, добавил, что расходы по пути будет оплачивать отец Мартемиан, и 3.000 рублей на расходы по примирению с лакеем и дал понять Распутину, что об этой выдаче никто не знает, что, видимо, ему понравилось; затем я завел с ним разговор про второе дело его в связи с приездом Станкевича и указал, что при этих условиях не лучше ли, в интересах дела, не вооружать Станкевича против него, Распутина. Второе дело сильно поразило Распутина, и он сразу понял, насколько оно для него опасно, конечно, не с точки зрения опасения Станкевича, а из боязни, чтобы оно не дошло до государя. Он моментально переменил и тон и манеру обращения и начал мне объяснять, что заявительница — глупая женщина, которая не так поняла, когда он говорил по какому-то случаю (он даже и не помнит) об августейшей семье. Распутин только тогда успокоился, когда я ему сказал, что эта переписка у меня, что, кроме А. Н. Хвостова, никто о ней не знает и что А. Н. Хвостов и я ее передадим А. А. Вырубовой для его спокойствия, что А. Н. Хвостов не будет докладывать о ней государю, что никому из сидевших за столом и даже кн. Андроникову мы не говорили и не скажем об этом деле и что все это делаем, чтобы показать ему наше сердечное к нему отношение. Мы расцеловались и затем, когда я снова начал ему говорить о Станкевиче, то Распутин вполне согласился с предположением о переводе его и даже добавил, что он Станкевичу зла не желает и хочет только у себя в губернии иметь своего человека и тут же мне впервые назвал своего кандидата, управляющего пермской казенной палатой Ордовского-Танеевского [надо: «Ордовского-Танаевского»], который с давних лет, по словам Распутина, сердечно к нему расположен и у которого он бывал неоднократно при своих проездах на родину. Тогда я ему сказал, что надо скорее устроить Станкевича, переговорив о нем с Вырубовой, и тогда подумать о заместительстве; на это Распутин мне ответил, что А. А. Вырубова согласится и что ей тоже хочется видеть в Тобольске Ордовского-Танеевского [надо: «Ордовского-Танаевского»], так как она его знает хорошо, и что они уже об этом решили, и государыня это одобрила.