Отношений императрицы к императорской фамилии А. А. Вырубова от нас не скрывала. Распутин понимал хорошо, насколько для него лично важно парализовать влияние великих князей на государя и, поддерживая настроение императрицы и государя против тех высочайших особ, которые шли против него, в тех случаях, когда он видел возможность заручиться хоть каким-нибудь поводом завязать с каким-либо двором августейших особ связи, старался проявить свой живой интерес, чтобы затем при свидании с государем оттенить отсутствие у него личных побуждений в вопросе семейных отношений царской фамилии, а, наоборот, показать свое душевное желание сроднить и сблизить всю августейшую семью не столько в династических интересах, сколько в родственных. Но таких случаев было мало; за мое время был один, о котором Распутин старался везде говорить, проводя и в сознание окружавшей его среды ту же мысль, которую он проводил в сознание государя.

В то время, когда великий князь Павел Александрович был в опале и его морганатический брак не был признан, а отношение со стороны императрицы к его супруге было исключительно неблагонадежно, последняя обратилась к содействию Распутина. Распутин учел всю выгоду для себя своего в данном деле влияния и, со свойственной ему настойчивостью, добился поворота отношений к ней императрицы, снятия опалы, привлечения великого князя к активной деятельности, признания брака великого князя, дарования титула светлейшей княгини Палей и мечтал еще теснее сроднить через великого князя Дмитрия Павловича эти августейшие семьи. Впоследствии же, когда княгиня Палей под влиянием разных причин, в том числе, главным образом, поведения Распутина, отошла от него, Распутин, чтобы избежать упрека государя в неумении распознавать людей, старался подчеркнуть те же лучшие стороны душевных побуждений, которыми он руководствовался в этом деле, вне всяких его личных отношений к княгине и ее августейшему супругу, много виня в данном случае ту среду, в которой вращались в последнее время великий князь и его жена. В особенности А. А. Вырубова часто нам жаловалась на поездки[*] к великому князю Стаховича и гр. Олсуфьева, которые, по доходившим до нее сведениям, открыто не только у великого князя, но и в других домах знакомых А. А. Вырубовой лиц, выступали против императрицы в связи с разоблачением Распутина. Но из этого не следует, чтобы Распутин и поддерживавшие его лица простили кн. Палей перемену ее отношения к нему, так как последствием разрыва ее знакомства с Распутиным явилось охлаждение к вел. кн. Павлу Александровичу и опала кн. Палей со стороны императрицы, причем внимание государя все время было останавливаемо на отражающемся на великом князе влиянии окружающих его за последнее время лиц. С этой же точки зрения надо объяснять и последовавшее за последнее время охлаждение и к вел. кн. Михаилу Александровичу. Снятие опалы с первых же дней войны после последовавшего за отречением его высочества от своих прав на престол, признание брака с дарованием его супруге титула графини Брасовой, и назначение его к командованию на войне дикой дивизией, посещение великим князем, по высочайшему повелению, Кавказа для набора дивизии Кавказа и оказанный его высочеству прием как населением, так и августейшим наместником, затем дальнейшие успехи этого отряда, под личным предводительством августейшего командира, невольно выдвигали личность великого князя и служили темой для более частых упоминаний его имени. Это посеяло у императрицы поддерживаемое все время Распутиным опасение популярности его высочества в армии и в народе, и поэтому личная жизнь великого князя и его супруги в Гатчине после недолгого сравнительно пребывания его высочества на театре военных действий, его появление запросто с женою в общих залах петроградских ресторанов «Астории» и «Медведя» во время приезда в Петроград и круг его знакомства этого времени и родственных связей его супруги — остановили внимание императрицы. Вследствие этого А. А. Вырубова поручила нам сообщать ей для дальнейшего доклада все сведения, которые к нам будут доходить о вел. кн. Михаиле Александровиче и поручила как можно подробнее осветить его жизнь, так как у императрицы и у нее есть основание видеть в замкнутой сфере жизни семьи великого князя в Гатчине, в знакомствах великого князя и в особенности влияния на последнего его жены, обладающей сильным характером и большим честолюбием, возможность тайных династических притязаний.

В свое время, в бытность мою директором департамента полиции, в период жизни великого князя в имении Брасово, а затем женитьбы великого князя заграницей и его дальнейшего там пребывания, мне, в виду полученных указаний, приходилось интересоваться обстановкой окружавшей в ту пору вел. кн. Михаила Александровича среды и многое знать из жизни его высочества и его супруги; тогда я вынес впечатление, что великий князь, оставшись заграницей, тоскует по России и по полковой жизни, но что ни у него, ни у его супруги не было никаких дальнейших честолюбивых планов. Об этом состоялся тогда ряд всеподданнейших частых докладов министра Макарова. В виду серьезности, приданной А. А. Вырубовой личности великого князя, я принял меры к выяснению обстановки жизни великого князя в Гатчине, его знакомств, времяпрепровождения в Петрограде, и эти данные, подтверждавшие сведения о жизни его высочества, сообщил А. А. Вырубовой, а когда узнал, что личным адъютантом его высочество предполагает взять одного молодого человека, принадлежащего к составу московской адвокатуры, что в особенности остановило и наше и А. А. Вырубовой внимание, то собрал по Москве о нем подробные данные. Но этот материал и выяснившийся родственный по жене характер личности будущего адъютанта великого князя, ни в чем политическом не скомпрометированного, не давали подтверждения опасениям А. А. Вырубовой, так что я даже прекратил свои переговоры с одним из имеющих придворное звание лицом, в судьбе которого великий князь принимал участие, о более тесном сближении его с двором великого князя, принял предложение его высочества вступить в основанный им георгиевский комитет, оказал самое широкое содействие по министерству внутренних дел всем начинаниям великого князя в этой области и, после ухода своего в начале 1917 года, приступил к работам в лечебно-санитарной комиссии комитета. В последующий период моей жизни я не выяснил отношений двора к великому князю; но, судя по тому, что великий князь оставался в том же, как мы уже его застали, положении и вне постоянного пребывания на фронте, надо полагать, что отношение к нему не переменилось. В этот же мой служебный период мне также пришлось заметить огромное влияние Распутина на возраставшее в ту пору охлаждение государыни к ее августейшей сестре Елизавете Федоровне. С ее высочеством я лично до того не был знаком, так как, приезжая в Москву по служебным делам во время бородинских и юбилейных торжеств, я ограничивался записью своей фамилии и должности в дежурной книге, знал только историю ее борьбы с митрополитом Владимиром из-за учрежденного ею монашеского ордена диаконисс и, будучи в Москве у родных жены, после первого моего ухода из министерства внутренних дел, во время немецкого погрома в Москве, слышал от чинов градоначальства, а впоследствии от ген. Климовича, что в эту пору были приняты администрацией меры к охране личности ее высочества и обители, в виду неудовольствия населения отношением ее к военнопленным германцам. По вступлении в должность, я, как следуя общим высочайшим указаниям, так и согласно просьбы ее высочества, переданной мне специально приезжавшим из Москвы ко мне заведующим ее двором Зуровым, принял все меры к недопущению в Москву Марии Васильчиковой, явившейся в Россию с обнаруженной нами тайной миссией о мире с Германией. Специального поручения следить за сношениями ее высочества, во время приездов ее в Петроград, я от А. А. Вырубовой не получал, но со слов Распутина знал, что подобного рода приезды, в особенности, если они совпадали с временем пребывания государя в Царском Селе, сильно нервировали императрицу; причем Распутин говорил, что постоянно поднимаемыми ее высочеством вопросами об удалении его, Распутина, от близости к августейшей семье она добьется того, что ее совсем не будут принимать. При мне приезды ее высочества были редки, но, насколько я знал, всегда сопровождались посещением августейшей семьи.

В один из служебных дней ко мне приехал тот же заведующий двором великой княгини с просьбой от ее высочества по следующему делу, которое он просил держать в секрете.

По сведениям, полученным великой княгиней от одного из сибирских епархиальных архиереев и миссионера-священника, посещавшего каторжную тюрьму в Чите для религиозного собеседования с арестантами, находившийся в этой тюрьме арестант (фамилию его не помню), по его словам, товарищ и близкий Чайкину человек, принимавший участие в неоднократных с Чайкиным кражах, знает, со слов Чайкина, где им спрятана похищенная из казанского женского монастыря икона чтимой всей Россией казанской божией матери и движимый чувством религиозного раскаяния, после клятв на кресте, дал обещание помочь в розысках иконы указанием этого места, прося лишь после этого исходатайствовать ему помилование. К этому Зуров добавил, что этот арестант уже переведен в курскую каторжную тюрьму, что великая княгиня с упомянутыми духовными лицами и вызванной игуменьей казанского женского монастыря и другой монахиней, знающей по приметам, оставшимся в архивной описи монастыря, отличительные признаки иконы, едет сама в Курск, но боится принять открытое участие в этом деле, пока оно не разъяснится, хотя местная администрация, во главе с губернатором Муратовым (затем членом государственного совета), оказала ей полное участие, опросив уже этого арестанта, поэтому великая княгиня просит меня командировать какое-либо правомочное лицо, которое могло бы, как орган центрального учреждения, помочь в дальнейшем при розыске иконы, так как арестант пока еще места нахождения ее не открыл, но данное им описание иконы совпадает с приметами, что показала бывшая уже в Курске монахиня — казначея казанского монастыря. С делом кражи иконы казанской божьей матери я был хорошо знаком, так как, будучи командирован Столыпиным на Волгу, с чиновником особых поручений Михайловым, по обзору сыскных учреждений, во время работ моих по реформе полиции, я был в Казани после суда над Чайкиным и расспрашивал лиц судебного ведомства, чинов полиции и подп. корпуса жандармов Прогнаевского, принимавших участие в этом деле и продолжавших, по приказаниям из Петрограда, вести негласное расследование по розыску иконы, ибо по сведениям, шедшим из духовных сфер, икона эта Чайкиным не была спалена, а похищена была им для продажи старообрядцам, в среде коих жила старая, связанная с этой иконой, легенда о том, что до той поры, пока эта икона не будет в руках старообрядцев, последние не получат полной свободы в исповедании своей веры.

В период моего посещения Казани, как товарищ прокурора, наблюдавший за этим делом, так и производивший эти розыски подп. Прогнаевский не отрицали возможности сбыта этой иконы Чайкиным старообрядцам, так как воспитанница Чайкина давала на суде несколько сбивчивые показания, как бы подтверждавшие полученные затем сведения. Кроме того товарищ прокурора, местный уроженец, дал мне изданную по этому процессу книгу, в которой был изложен ход судебного следствия, речи и объективное резюме председателя, не отрицавшего невыясненности на суде факта дальнейшей участи иконы, но добавлявшего, что из всего, правда, неполного материала, предоставленного вниманию присяжных, у него является большое опасение того, что показание Чайкина справедливо и что эта святыня, с которой связаны дорогие для русского сердца моменты исторической жизни России, навсегда потеряна для верующего русского народа. Поэтому розыски производились с большой осторожностью, в чем настоятельница монастыря даже упрекала ведшего розыск подп. Прогнаевского. Так как на розыск деньги давал монастырь, то я, по приезде доложил об этом директору, и на розыскные действия были отпущены суммы из департамента, а затем, будучи директором, исполняя высочайшие предуказания, продолжал этим делом интересоваться и проникся полным доверием к подп. Прогнаевскому, который понимал все значение важности дела и подвергал большой критике даваемые ему монастырем сведения и в особенности подозрительно относился к воспитаннице Чайкина, находя ее показания незаслуживающими доверия. Потом, по уходе из министерства, я не знал о дальнейшей судьбе розысков этой иконы и обо всем только что изложенном передал, для представления великой княгине, Зурову, указав, что к этому делу ее высочеству надо относиться с большой осторожностью, потому что, если, действительно, икона не спалена Чайкиным, все время на этом настаивавшем, когда я посылал к нему на свидание подп. Прогнаевского, и подлинность ее будет установлена, это будет дорого русскому верующему сердцу, но если лица, производящие розыски по этому делу, пойдут по ложному пути, то получится большой соблазн. При этом Зуров просил меня облегчить возможность, если понадобится, передвижения арестанта к месту нахождения иконы.

Переговорив с министром и указав на все отмеченные мною стороны этого дела, я отправился к министру юстиции, который тоже согласился со мной и поручил начальнику главного тюремного управления содействовать, если понадобится по ходу расследования, одиночному, без конвоя, препровождению арестанта с тем, чтобы, по соглашению с администрацией, были приняты все меры к предупреждению возможного побега арестанта в пути. Затем я вызвал из Казани подполк. Прогнаевского, знавшего также приметы пропавшей святой иконы, лиц, близких к Чайкину, и дело во всех подробностях, а также стоявшего в курсе параллельных розысков этой иконы, производимых администрацией монастыря, и возложил неослабное наблюдение за дознанием по розыску иконы, как на месте нахождения арестанта, так и в дальнейшем, на члена совета министра внутренних дел кн. А. А. Ширинского-Шихматова, человека религиозного, к которому я относился с большим доверием и уважением. Посвятив князя в существо просьбы великой княгини, я попросил его ознакомиться со всеми имевшимися в департаменте полиции донесениями подполк. Прогнаевского, высказав приведенное выше свое мнение, с которым он согласился, и просил его быть при исполнении этого поручения очень внимательным и осторожным и сообщать мне о ходе расследования. Кн. Ширинского знала с молодых лет и великая княгиня и относилась к нему и его семье хорошо. Из донесений и личного доклада приехавшего из Курска, после отъезда великой княгини, кн. Ширинского-Шихматова оказалось, что мои опасения были основательны, так как местная администрация отнеслась с большим доверием к словам арестанта, показания коего были явно противоречивы и во многом не отвечали данным, имевшимся в донесениях подполк. Прогнаевского, что сам арестант лично и, судя по наведенным о нем справкам как о судимости, так и о поведении при отбытии наказания, не внушает к себе доверия, и что только в одном он прав — это в данном им описании признаков подлинной ему действительно известной иконы, но и в этом отношении кн. Ширинский-Шихматов высказал мне некоторые свои соображения. Затем кн. Ширинский-Шихматов передавал мне, что великая княгиня, видимо, удовлетворилась его докладом и желает меня лично поблагодарить во время ближайшего своего приезда в Петроград, ожидаемого на-днях.

Когда приехала великая княгиня, то кн. Ширинский-Шихматов, действительно, передал мне ее приглашение приехать вечером. Я в этот день должен был видеть А. А. Вырубову, не помню — по какому делу и, при свидании с ней, сказал ей, что от нее поеду к великой княгине и рассказал ей историю настоящего дела. А. А. Вырубова этим очень заинтересовалась и просила держать ее в курсе прохождения дела, а также передать ей и мой разговор с великой княгиней, причем на мой вопрос о том, не говорила ли по этому поводу великая княгиня императрице, так как я знал, со слов кн. Ширинского-Шихматова, что великая княгиня прямо проследовала в Царское Село и там имела пробыть довольно значительное время, А. А. Вырубова мне сообщила, что она видела после того императрицу, и государыня ей об этом деле ничего не передавала. Тогда я сказал А. А. Вырубовой, что меня просила великая княгиня через Зурова держать в секрете это дело; это еще больше заинтересовало А. А. Вырубову, причем она вполне одобрила проявленную в этом деле мною осторожность. Когда, переодевшись на вокзале в особом помещении в форму, я приехал на Невский во дворец, то был введен в кабинет, и ее высочество, поблагодарив меня за исполнение ее просьбы, тем не менее, выразила свое неудовольствие на кн. Ширинского-Шихматова, который проявил с первого раза подозрительность к арестанту и в этом направлении все время вел опрос его, тогда как до того опрашивавшие арестанта лица и даже приехавшая с нею в Курск игуменья казанского монастыря сохранили веру в правдивость показания арестанта, данного им под присягой священнику, знавшему его по Сибири. Хотя я, имея при себе протокол последнего опроса, и указывал великой княгине на несоответствие последнего показания арестанта с первоначальным его показанием, тем не менее, великая княгиня просила меня успокоить ее совесть и довести дело до конца, чтобы у нее не осталось в душе сомнения в том, что, быть может, арестант и прав. Поэтому она выразила надежду, что я, держа это дело в секрете, устрою так, чтобы арестант был привезен на то место, которое он укажет, и просила, если я не могу кем-либо другим заменить кн. Ширинского-Шихматова, то дать ему указания, чтобы он был более объективен. Доложив великой княгине весь ход моих предыдущих розысков иконы и указав ей на упомянутое мною выше резюме председателя суда, я добавил, что исполню все ее повеления, и сам первый буду рад, если святая икона будет найдена, но боюсь, что Чайкин в своем показании был правдив, так как из доклада подполк. Прогнаевского, мне сделанного в этот приезд, выяснилось, что все последующие показания, которые давала после кражи иконы воспитанница Чайкина, оказались ложными, в чем она была уличена и созналась подполк. Прогнаевскому, что его розыски иконы среди старообрядцев были бесплодны, почему он, с согласия местного прокурорского надзора, должен их прекратить. Откланявшись великой княгине и заверив ее еще раз в том, что ее желание будет исполнено, я снова пригласил к себе кн. Ширинского-Шихматова и подполк. Прогнаевского, который сделал подробный в моем присутствии доклад князю о ходе всех его расследований и имеющихся у него данных по этому делу.

Опросив еще раз кн. Ширинского-Шихматова подробно о том, что им было предпринято в Курске, и не передавая, конечно, изложенного выше впечатления об его розыскных действиях, вынесенного великой княгиней, а указав на сердечные мотивы, ее высочеством высказанные, я просил их обоих довести до конца это дело и, сохраняя полную объективность, быть осторожными в отношении лиц, окружавших великую княгиню и следивших за каждым розыскным действием. Пред этим же я попросил князя отправиться в Шлиссельбург и лично опросить Чайкина и по поводу его показания, данного на суде, и о своем, вынесенном от этого свидания, впечатлении мне доложить.

Кн. Ширинский-Шихматов был в Шлиссельбурге, видел Чайкина, из молодого, общительного и жизнерадостного человека обратившегося в старика, находящегося в периоде религиозных сомнений, совершенно не интересующегося вопросами жизни. Чайкин подтвердил князю мотивы, заставившие его сжечь, предварительно разрубив на щепки икону и рассказал даже, что части иконы долго не разгорались под влиянием отверделости красок письма. Затем Чайкин показал князю, что упомянутого выше арестанта он знает и указал даже, в какой каторжной тюрьме он с ним познакомился, но добавил, что тот с ним, Чайкиным, в этом деле не работал; это отвечало и данным, имевшимся у князя и Прогнаевского. После этого у меня явилась полная уверенность в том, что этот арестант или желает в пути совершить побег, или преследует какие-либо гнусные цели, требующие немедленного их разоблачения. Поэтому было решено, что кн. Ширинский-Шихматов, не жалея денег, приложит, вместе с Прогнаевским, все усилия, чтобы арестант не мог убежать, и примет все меры, если потребуется, вплоть до устройства отдельного помещения для арестанта на месте прибытия его в указанный им район, с целью преградить ему возможность каких бы то ни было и с кем бы то ни было сношений со стороны. Все это было исполнено в точности, и, по привозе арестанта в назначенное место, он был в тюрьме совершенно изолирован. Но и здесь арестант не давал никаких определенных указаний о месте нахождения иконы, а начал затягивать дело розысков требованием свидания с знакомыми ему товарищами, разыскивать которых в Москве взялся, при помощи градоначальника Климовича, упомянутый мною выше священник, устроенный у великой княгини на службе в Москве.