Видя такую явную неискренность Распутина и чувствуя в его ответе оттенок затаенного озлобления против Думы, мы дали ему понять, что если только эта сессия Думы будет отложена, то не только Дума, но и вся Россия и армия будут винить исключительно его и что тогда мы не ручаемся за его безопасность, а что, наоборот, если он поможет открытию Думы, то можно это обстоятельство использовать в пользу изменения к нему недоброжелательного отношения, указав кое-кому из думцев на его роль в этом деле; что же касается Родзянко, то А. Н. Хвостов успокоил его, заявив, что он с ним в хороших отношениях и примет все меры к убеждению Родзянко не допустить в открытом заседании разговоров ни о нем, ни об императрице. Затем мы указали Распутину на те же соображения, какие приводили и А. А. Вырубовой, относительно смягчения настроения Родзянко, а я к этому добавил Распутину, что в Государственной Думе есть около Родзянко хороший мой знакомый — товарищ Родзянко А. Д. Протопопов, который желает познакомиться с А. А. Вырубовой и с ним и который, в виду своей преданности государю и государыне, обещал нам помогать и совершенно иначе, чем другие, понимает и относится к нему, Распутину. После этого Распутин перешел на свой обычный тон и начал интересоваться деталями этого дела и, усвоив себе личную выгоду от нашего предложения, обещал даже сказать А. А. Вырубовой, чтобы она попросила Танеева о награждении Родзянко, и дал свое согласие содействовать нам в этом деле; затем мы дали соответствующие указания полк. Комиссарову влиять в этом направлении на Распутина при ежедневных с ним свиданиях.
После посещения Распутиным государыни и получения А. Н. Хвостовым разрешения от ее величества внести этот вопрос на всеподданнейший личный доклад государю, А. Н. Хвостов отправился с очередным докладом в ставку и имея уже согласие генералов Воейкова и Алексеева, и, как мне потом передавал там во всех подробностях, лично доложил свои предположения его величеству и встретил полное одобрение всей программы. По возвращении А. Н. Хвостов, после свидания с Родзянко, постарался в Думе широко осветить благожелательное отношение государя к работам Думы и его желание правильного хода ее работы; судя по донесениям Бертхольда [надо: «Бертгольдта»] — насколько правдивы были осведомления его, не знаю — поездка эта имела для А. Н. Хвостова благоприятные результаты в том отношении, что она несколько сгладила принятое в начале недоверчивое отношение к нему и его политике в отношении Государственной Думы и внесла успокоение в среду депутатов по вопросу о времени открытия работ государственной Думы. Вместе с тем, А. Н. Хвостов в частных разговорах с некоторыми министрами поставил и их в известность о решении государя. Но А. Н. Хвостов не учел влияния Горемыкина, который ему при докладе по этому вопросу сказал, что он еще не получил никаких директив от государя и предполагает, в зависимости от хода занятий бюджетной комиссии Государственной Думы, испросить указания по этому вопросу от его величества, но своей точки зрения на этот вопрос не высказал. При одном из моих докладов этого периода Горемыкину, когда я ему говорил о настроениях Думы, я заметил, что ему не нравится та роль, которую занял А. Н. Хвостов в вопросе об открытии Думы, взяв на себя разрешение его путем своего всеподданнейшего доклада. Об этом я передал А. Н. Хвостову, и он решил переговорить через некоторое время с министрами, взгляды которых на Государственную Думу были нам известны, и поднять вопрос о сроке созыва в совете министров.
6 декабря последовала награда М. В. Родзянко, о пожаловании которой после возвращения А. Н. Хвостова из ставки, я по его поручению, докладывал Танееву и встретил его благожелательное отношение. Это пожалование награды, а затем высокомилостивый прием Родзянко, судя по полученным мною сведениям из Думы и из прессы, внесли успокоение и уверенность в нормальном ходе работ Государственной Думы. Горемыкин был молчалив и в совете министров избегал разговоров по вопросу о созыве Государственной Думы; судя по Куманинской агентуре, вопросом настроения Государственной Думы интересовался. Чем ближе стала подходить средина декабря, тем сведения, получаемые мною из Думы, становились тревожнее, так как, в виду наступающего срока рассмотрения в бюджетной комиссии сметы министерства внутренних дел, из фракционных данных и кулуарных разговоров было видно, что не избежать в бюджетной комиссии выступлений по поводу влияния Распутина. Когда я об этом доложил А. Н. Хвостову, то он уже был по этому вопросу поставлен в известность Родзянко, который по словам А. Н. Хвостова, не видал возможности [видимо, должно быть «не видел возможности» (Прим. В.М.)], в интересах будущего, положить какой-либо предел разговорам на эту тему в бюджетной комиссии. Из дальнейших моих разговоров по этому поводу с А. Н. Хвостовым выходило, что он сумеет, вследствие подготовленной им почвы и намеченного им уже плана ответа своего в бюджетной комиссии, не вносить излишнего раздражения в среду депутатов и тем избежать резкой переходной формулы и надеется, что на этом и окончится выступление по поводу Распутина и в общих собраниях этих разговоров не будет, а в периодической прессе, в виду уже данных по военной и нашей цензуре распоряжений, о Распутине не будет помещено ни одной строчки. В этом направлении были осведомлены и А. А. Вырубова и Распутин, но я не скажу, чтобы это их успокоило, так как они настаивали на непременном условии, чтобы в газетах никаких подробностей о том заседании бюджетной комиссии, где будет затронут разговор о Распутине, не было помещено; в виду этого А. Н. Хвостовым были еще раз отданы по Петрограду и по Москве соответствующие распоряжения самого категорического характера. Действительно, когда приблизился день рассмотрения в бюджетной комиссии сметы министерства внутренних дел, мы получили уже подробные сведения о том, кто именно из депутатов, о чем и в каком духе будет выступать с речами о влияниях Распутина.
В тот день, когда рассматривалась наша смета, я должен был дневным поездом выезжать с докладами к ген. Алексееву в ставку, где мне предстояло также и представиться его величеству, но, тем не менее, интересуясь настроением и первыми речами, я отправился в Государственную Думу. Полуциркульный зал весь был занят не только членами бюджетной комиссии и представителями министерства, явившимися на первое заседание с своими ближайшими сотрудниками в полном составе, но и очень многими членами Государственной Думы, пришедшими специально на это заседание. Мне пришлось слышать речь Савенко с оглашением телеграммы, посланной Распутиным в Пермь назначенному по желанию Распутина тобольским губернатором Ордовскому-Танеевскому [надо: «Ордовскому-Танаевскому»], о чем я уже доказывал [надо: «докладывал»], и половину речи члена Думы Александрова, так что о дальнейшем ходе заседания, репликах А. Н. Хвостова и о личном своем впечатлении я не могу ничего сказать, но, когда через несколько дней я вернулся, то рассмотрение нашей сметы уже было закончено, и я застал А. Н. Хвостова сравнительно довольным исходом, что он при мне и подтвердил А. А. Вырубовой и сказал Распутину. Приближалось затем время открытия Государственной Думы, хотя работы бюджетной комиссии по рассмотрению всех смет еще не были оглашены.
Горемыкин в совете министров вопроса о Думе не подымал, но мне было известно, о чем я и передал А. Н. Хвостову, что он ездил с докладами в Царское Село к императрице. Хотя мы предполагали, что это были обычные его доклады по верховному совету, где он заступал в председательствовании императрицу, но все-таки несколько встревожились; затем у Горемыкина в этот период времени был Распутин, который нам также не говорил о цели своего посещения Горемыкина, а объяснил это свидание желанием вообще его повидать. Все это было подозрительно, и поэтому А. Н. Хвостов решил осуществить свое предположение и поднять вопрос о времени открытия Думы в одном из бывших заседаний. На этом заседании я не был, подробностей не знаю, но, со слов А. Н. Хвостова, насколько помню, — произошло следующее: несмотря на попытки Горемыкина отклонить суждения по вопросу о созыве Думы, обмен мнений, тем не менее, состоялся, и подавляющее большинство стояло на точке зрения А. Н. Хвостова; не высказав своего решения, Горемыкин, закрывая заседание, дал обещание, при докладе государю, доложить заслушанные им мнения министров только государю. Хотя мы предупредили А. А. Вырубову и Распутина, но, тем не менее, узнали затем, что Горемыкин побил нас тем же оружием, которое мы выставляли, — Распутиным, представив происшедшие в бюджетной комиссии выступления против Распутина началом более сгущенным разговорам [надо: «сгущенных разговоров»] на эту тему и относительно императрицы в открытом заседании Государственной Думы, причем он указал, что, по имеющимся у него, Горемыкина, данным, Родзянко этому противодействовать не будет. Сведения это [Вероятно, опечатка. Должно быть: «Сведения эти». (Прим. В.М.)], конечно, стали достоянием министров, Государственной Думы и прессы, и настроение Государственной Думы резко изменилось. Это было использовано А. Н. Хвостовым в личных и в интересах затронутого в Думе вопроса для того, чтобы всю ответственность за изменившееся отношение Государственной Думы и общее в стране по этому поводу неудовольствие всецело перенести на Горемыкина и убедить высшие сферы принять, для смягчения настроения Государственной Думы, целый ряд мер, начиная с указанного мною изменения обычной формы даваемого в таких случаях указа, составив его в виде рескрипта на имя Родзянко и поставив срок открытия занятий Государственной Думы в зависимости от его, Родзянко, доклада государю об окончании работ бюджетной комиссии. Затем мы рекомендовали посещение государем Государственной Думы и указывали, что перемена председателя совета министров будет служить наглядным для всех доказательством того, что высокие сферы в этом вопросе ответственным считают Горемыкина, поставившего их в необходимость принятия такой меры, как отсрочка созыва Государственной Думы, своим неточным докладом о настроении Думы.
О форме написания указа я свою мысль докладывал и Горемыкину, но он в этом вопросе советовался с министром юстиции и, как я впоследствии узнал, последний собственноручно и писал проект указа. Указ был дан на имя Горемыкина, но, действительно, в несколько измененной редакции, что снова дало повод А. Н. Хвостову отметить неприятное впечатление, произведенное этим указом на Государственную Думу, и снова высказать А. А. Вырубовой и Распутину, для доклада во дворце, о необходимости и это обстоятельство поставить в вину Горемыкину. Если в период докладов Горемыкина императрице и разговоров с Распутиным, последний, а также лицо, его поддерживающее, и переменили свою первоначальную точку зрения на вопрос об открытии Государственной Думы и даже нас не поставили об этом в известность, то и Горемыкин, добиваясь лишь отсрочки времени ее созыва и то условной, зависящий не от воли государя, а от самой Думы, ставил тех, в интересах которых он, якобы, действовал, в более тяжкое, чем было ранее, положение. Поэтому, когда мы, в соответствующем совещании, внушили А. А. Вырубовой и Распутину необходимость проведения двух вышеуказанных последних мер, то естественно, конечно, они увидели в этом наилучший исход из того положения, в которое их лично поставил Горемыкин, и, поэтому, горячо поддержали во дворце эти начинания, которые и были осуществлены.
10.
[Личный характер всех проявлений высших сфер. Дела свящ. Востокова, Восторгова, архиеп. Иннокентия [надо: «Серафима»]. Отношение к Поливанову. Штюрмер и пятимиллионный секретный фонд на печать. Уход Поливанова. Назначение Шуваева военным министром. Дело настоятеля Федоровского собора Александра Васильева.]
Та же черта личных отношений оказалась [надо: «сказалась»] и в делах протоиереев Востокова и Восторгова. Выступление отца Востокова в проповедях в приходской подмосковной церкви с преобладающим фабричным составом прихожан и затем помещенная им на страницах издаваемого им религиозного духовного журнала петиция, направленная против влияний Распутина, за подписью его и прихожан, в связи с близостью Востокова в семье [надо: «к семье»] Самарина, о чем я уже упомянул, послужили основанием к тому, что его деятельности было придано значение отражающихся влияний Самарина. Поэтому, несмотря на просьбы прихожан, печатные выступления отца Востокова по поводу его пастырской деятельности и отношения к нему специальной назначенной для расследования ее комиссии, епархиальное начальство настояло на исполнении отцом Востоковым требования об уходе его из означенного выше прихода. Только перевод его в уфимскую епархию положил конец возгоревшейся по этому поводу газетной полемике, оставив после себя глубокий след в среде взволнованного отношением к отцу Востокову московского духовенства. Вмешательство в это дело уфимского епархиального архиерея еп. Андрея, в миру кн. Ухтомского, двоюродного брата А. Н. Наумова, как я уже раньше показал, ярого противника Распутина, вызвало со стороны последнего и А. А. Вырубовой неудовольствие против него и владыки митрополита Питирима. В св. синоде уже начались разговоры вообще о деятельности еп. Андрея, его публичных выступлениях по вопросам общественной жизни с либеральным оттенком высказываемых им взглядов, и когда еп. Андрей, не дожидаясь прохождения обновительной приходской реформы, начал осуществлять некоторые ее начала, в особенности в предоставлении прихожанам своей епархии права выбора духовенства, то состоялось даже заседание св. синода, не убедившегося доводами, представленными лично еп. Андреем, и был поднят вопрос об устранении его от епархиального управления. Вопрос этот в дальнейшем не получил осуществления единственно из-за боязни раскола, который мог бы последовать после удаления на покой еп. Андрея, так как св. синод опасался как публичных выступлений со стороны самого владыки с объяснением причин его ухода, так и поддержки прессы, всегда благожелательно относившейся к деятельности еп. Андрея, в чем я, будучи давнишним знакомым и почитателем владыки еще со времени моей службы в Поволжьи, где протекала его миссионерская чреда служения православной церкви, так же уверил и митрополита, и А. А. Вырубову, и Распутина.
Что же касается прот. Восторгова, то, как я уже отметил, он был давно знаком с Распутиным, поддерживая с ним дружеские отношения; Распутин относился к нему благожелательно и, во время моего состояния в должности как Распутин, так и А. А. Вырубова под влиянием А. Н. Хвостова, старого, — близкого и дорогого знакомого Восторгова, даже оказывали последнему поддержку в его стремлении получить викариатство в Москве; но так как владыка митрополит Питирим, в виду поднятого около этого назначения столичными органами шума и других соображений, был против этого назначения, на котором, под влиянием прот. Восторгова, настаивал московский митрополит Макарий, то, по мысли владыки Питирима, предполагалось, в виду миссионерских по Сибири заслуг пр. Восторгова, предоставить ему, в виду смещения архиепископа Иннокентия[*], иркутскую архиепископскую кафедру, о чем мне передавал сам владыка Питирим. Я лично был мало в то время знаком с прот. Восторговым, и после своего ухода я узнал, что он обвинял меня в уходе А. Н. Хвостова, деятельности которого на посту министра внутренних дел придавал большое значение. Когда ко мне в этот период зашел вечером А. И. Дубровин, то, в присутствии Комиссарова, за чайным столом я начал расспрашивать Дубровина о его откровенных взглядах на личность и деятельность некоторых представителей монархических организаций, которых он знал с первых дней появления на арене политической жизни.