Наконец, для постоянного сношения, влияния, наблюдения и организации наших конспиративных свиданий с Распутиным, я рекомендовал А. Н. Хвостову состоявшего в ту пору начальником вятского губернского жандармского управления полк. Комиссарова, о личности и о деятельности которого держится в обществе много легендарных рассказов. Чтобы понять причины, заставившие меня остановить свой выбор на полк. Комиссарове, я должен коснуться моих личных отношений к нему, в которых сказалась присущая мне черта характера привязанности и доверия к людям, с которыми меня близко сталкивала жизнь, и охлаждения к ним, когда я сам убеждался в их неискренности, переходящего иногда, в случае уязвленного самолюбия, в стремление отплаты за нанесенную мне ту или иную обиду. До перехода в департамент полиции я лично с полк. Комиссаровым знаком не был и только о его близости к бывшему министру внутренних дел П. Н. Дурново, на почве осуществления мероприятий последнего по борьбе с революционным движением 1905 года, я слышал от своего сослуживца по канцелярии виленского генерал-губернатора (при А. А. Фрезе) камер-юнкера П. П. Шкотта [надо: «П. П. Шкота»], заведовавшего в то время политическим отделом канцелярии и получившего от Комиссарова, для распространения в Вильне через бывшего тогда виленского полициймейстера, ныне генерала и сенатора Климовича и по с.-з. краю, прокламации контр-революционного характера, о чем даже был в свое время сделан запрос в 1-й Государственной Думе. Лично я познакомился с Комиссаровым в ту пору, когда он был начальником енисейского губ. жанд. управления и, при приезде по служебным делам в Петроград, явился ко мне представиться и выяснить некоторые вопросы, связанные с дополнительным денежным ассигнованием из секретных сумм департамента полиции на нужды управления. Своим содержательным докладом, внешностью и передачей некоторых своих воспоминаний из прошлого департамента полиции полк. Комиссаров возбудил мой к себе интерес. Виссарионов и полк. Ерасин [надо: «Еремин»], с которым я потом, в связи с представлением Комиссарова по смете управления, затронул вопрос о характеристике Комиссарова, предостерегли меня от излишнего к нему доверия. Тогда я, делая по тому же вопросу доклад директору департамента полиции Н. П. Зуеву, который, долгое время служа в департаменте полиции с должности делопроизводителя департамента полиции, был живой хроникой департамента и министров, при которых он состоял, товарищей министров, чинов штаба и корпуса жандармов и очень метко и образно передавал свои воспоминания и характеристики их, обратился к нему с просьбой высказать мне свой личный взгляд на Комиссарова. В ответ на это Н. П. Зуев мне подробно рассказал прошлое Комиссарова, его отношение к ген. Герасимову и разрыв с ним на почве личных семейных недоразумений, службу его в департаменте полиции, о знаменитой комнате, обитой пробкой, где печатались контр-прокламации, обнаруженные бывшим товарищем министра внутренних дел кн. Урусовым и Витте, послужившие началом борьбы Витте с Дурново, о расследовании, произведенном, по требованию Витте, директором деп. пол. Э. И. Вуичем и Рачковским, в присутствии товарища прокурора судебной палаты Камышанского, относительно деятельности Комиссарова, с целью доказать руководительную в этом деле роль П. Н. Дурново, о той стойкости, которую проявил Комиссаров при опросе его, взяв всю вину исключительно на себя, несмотря на угрозу ему со стороны С. Ю. Витте серьезным наказанием. Указывая на этот последний эпизод из жизни Комиссарова, Н. П. Зуев, признавая некоторые слабости Комиссарова, добавил, что он лично ценит в Комиссарове его преданность и чувство привязанности к людям, оказавшим ему доверие или внимание, чем Комиссаров не был избалован как со стороны штаба корпуса, так и департамента полиции, в виду чего он, Н. П. Зуев, многое прощает Комиссарову из его служебных погрешностей. В скором после этого времени Н. П. Зуев уехал в заграничный отпуск для лечения сложной формы бывшей у него на нервной почве экземы, и я, по приказанию министра внутренних дел П. А. Столыпина, вступил в управление департаментом при товарище министра внутренних дел П. Г. Курлове.
15.
[Полицейская подготовка к поездке Столыпина по России. Содействие Белецкого к продвижению Комиссарова по службе. Назначение Комиссарова к Распутину в качестве доверенного лица Белецкого и Хвостова. Конспиративная квартира для Распутина. Роль Комиссарова при Распутине.]
П. А. Столыпин и А. В. Кривошеин, желая привлечь общественное внимание к землеустроительным начинаниям правительства в области аграрной реформы, для более успешного прохождения в предстоявшую тогда зимнюю сессию Государственной Думы, изданного в порядке 87 ст. закона о землеустройстве, решили предпринять целый ряд объездов по России тех губерний, где работы по отрубному и хуторному расселению крестьян шли ускоренным темпом и затем ознакомиться на месте с постановкою в сибирском районе осуществляемого А. В. Кривошеиным в широком размере плана переселения крестьян. В виду этого по департаменту полиции мною был предпринят ряд работ справочного характера для обрисовки жизни губернии, предположенной к посещению П. А. Столыпиным, характеристики должностных и общественных деятелей и тех более важных вопросов, по которым возбуждены соответствующие ходатайства или требуется авторитетное указание министра. Вместе с тем, вследствие постоянно поступавших в департамент полиции сведений о возможности совершения террористического выступления против Столыпина, была предпринята в каждой из означенных губерний проверка неблагонадежных лиц, установка за ними наблюдения, а в некоторых, особо исключительных случаях, и временная изоляция их. Так как против широкого применения этой меры были и Столыпин и Кривошеин, то составлен был особый подбор состава опытных, переодетых в форму чиновников, курьеров, лакеев, железнодорожников и т. п., филеров, знавших затем некоторых партийных с.-р. работников. Затем, по моей инициативе, как филеры, так и сопровождавшие министра внутренних дел чины были снабжены карманными альбомами с фотографиями видных деятелей по партии социал-революционеров и, наконец, был назначен особый, под видом коменданта поезда, офицер, ротмистр Оболенский [надо: «Оболонский»], на обязанности которого лежала вся охрана П. А. Столыпина, сношение по этого рода делам с местными охранными учреждениями и районами и постоянная связь со мною и департаментом полиции. Ротмистра Оболенского [надо: «Оболонского»] П. А. Столыпин знал и ему доверял, ценя его спокойную и корректную выдержанность. Но случилось так, что ротмистр Оболенский [надо: «Оболонский»], делая ряд подготовительных объездов, переутомился и, незадолго до дня выезда, был разбит в Москве нервным параличом, причем доктора не подавали никаких надежд на скорое его поправление. Это расстроило мои планы, так как о многих распоряжениях Оболенского и полученных им при объездах сведениях я не знал и ожидал получить их от него при возвращении его в Петроград. Кроме того необходимо было немедленно озаботиться выбором офицера, который мог бы заменить Оболенского, и в этом отношении надо было считаться не только с розыскными способностями того или другого лица, но и с личным взглядом на него П. А. Столыпина. В виду этого по департаменту полиции Виссарионовым был составлен список офицеров, в котором, если не ошибаюсь, фамилия Комиссарова не значилась, хотя я и выдвигал его, как офицера, знающего сибирский район, и как человека, на которого, по мнению Зуева, можно положиться. При моем представлении этого списка Курлову, он многих из кандидатов забраковал, к кандидатуре же полк. Комиссарова отнесся благожелательно, дал ту же аттестацию о нем, как и Н. П. Зуев, но высказал свое сомнение в том, чтобы П. А. Столыпин, в виду прошлого Комиссарова и близости его к П. Н. Дурново, мог бы согласиться на замен Оболенского [надо: «Оболонского»] Комиссаровым. Тогда я предложил П. Г. Курлову не делать Комиссарова фактическим комендантом поезда, возложить номинально эту обязанность на того из штабных офицеров, состоящих при П. А. Столыпине, кого он возьмет с собой для дежурства в поезде, а Комиссарова командировать от департамента полиции для проверки и, в случае необходимости, принятия предупредительных по охране мер, свидания с агентурою по партии социал-революционеров и донесения мне о всех подробностях путешествия Столыпина. При этом я рекомендовал предложить Комиссарову и через него местным розыскным учреждениям быть все время в связи с старшим секретарем министра М. В. Яблонским, на которого П. А. Столыпин возложил все распорядительные по поездке функции, а Комиссарову вменить в обязанность стараться, по возможности, затушевать свою роль в этом путешествии министра, о чем передать и всем железнодорожным и охранным офицерам по пути маршрута. В поезде Столыпина ехать ему не предоставляется ни перед поездкой, ни во время пути, а быть передовым, а для сношений с ним при передаче ему всех поступающих ко мне агентурных, относящихся к путешествию Столыпина сведений как из России, так и от заграничной агентуры, о чем мною было отдано соответствующее распоряжение, составить особый шифр, указав Комиссарову подписываться на телеграммах ко мне вымышленною фамилиею. В случае же, если П. А. Столыпин не согласится на назначение Комиссарова, предполагалось выставить кандидатуру Мартынова (впоследствии начальника московского охранного отделения).
Когда, при моем докладе министру, нами была названа ему фамилия Комиссарова, как заместителя Оболенского [надо: «Оболонского»], то П. А. Столыпин, видимо, усмотрев в этом тайное желание ген. Курлова скомпрометировать его близостью с Комиссаровым, поморщился и, смотря на меня, как на человека, поставленного в департамент по его настоянию, выразил удивление, что во всем корпусе жандармов не нашлось другого, кроме Комиссарова, офицера, понимающего розыск и пригодного для намеченной департаментом полиции цели; если это так, то лучше никого не посылать, чем давать Комиссарова. Тогда я должен был доложить П. А. Столыпину, что весь план охраны требует усиленного и внимательного наблюдения на местах и опытного сношения с агентурою, и, кроме того, лучшие розыскные офицеры находятся в местах предположенного им объезда и что, при той постановке роли Комиссарова в его путешествии, которую мы отводили этому офицеру, лично П. А. Столыпин в непосредственной близости с ним находиться не будет, а между тем, Комиссаров, оценивая эту командировку как знак личного к нему доверия, отнесется к возлагаемому на него поручению с особым вниманием. Выслушав еще раз доклад о тех рамках, в какие будет поставлен Комиссаров от департамента полиции во время этой командировки, П. А. Столыпин, хотя и неохотно, согласился на вызов Комиссарова.
Когда Комиссаров прибыл, то я ему подробно рассказал о существе даваемого ему поручения, оттенил ему степень оказываемого мною лично, вопреки общего против него направления особого отдела департамента полиции, доверия, основанного на отношении к нему Н. П. Зуева, и просил его, в силу этого, в точности исполнить все требования, касающиеся законспирирования его роли при этом служебном путешествии министра и приложить всю свою опытность в принятии предупредительных мер по охране, но, вместе с тем, иметь в виду настоятельное желание П. А. Столыпина прибегать к репрессии только в случае крайней необходимости. Затем я познакомил Комиссарова с М. В. Яблонским, от которого он получил целый ряд отдельных поручений и, по представлении ген. Курлову, Комиссаров выехал по пути намеченного маршрута. Когда затем, докладывая А. В. Кривошеину о всех принятых мною по охране мерах во время этого объезда П. А. Столыпина, я коснулся цели командирования Комиссарова, то и он, подобно П. А. Столыпину, также выразил свое удивление этому назначению почти в тех же выражениях и просил только еще раз инструктировать Комиссарова в смысле возможного избежания принятия каких-либо на местах посещения репрессивных мер, в особенности в отношении подведомственных ему лиц. В виду этого мною было предложено Комиссарову, кроме сделанных уже ему по этому вопросу указаний, в тех случаях, когда дело будет касаться, хотя бы и вольнонаемных служащих, входящих в организации А. В. Кривошеина, не принимать в отношении их никаких мер без соглашения с их непосредственным главным на местах объезда начальством, а, в случае разномыслия, доносить мне и сообразоваться затем с полученными от меня директивами.
Дело по этому путешествию П. А. Столыпина имеется в департаменте полиции в особом отделе и, насколько я припоминаю, во время обзора переселенческого сибирского района был один случай разномыслия по поводу устранения одного лица из служебного вольнонаемного персонала переселенческого управления, где потребовалось мое разрешение на осуществление этой меры, вызвавшее неудовольствие А. В. Кривошеина, требование от меня по телеграфу, для доклада П. А. Столыпину, объяснения, личное представление Комиссаровым своих данных как Столыпину, так и Кривошеину, и затем просмотр переписки департамента полиции по этому поводу П. А. Столыпиным при возвращении его в Петроград. Но в общем, П. А. Столыпин, вынужденный силою сложившихся обстоятельств несколько раз выслушивать доклад Комиссарова как по упомянутому вопросу, так и по случаю непредвиденной остановки поезда вблизи, кажется, Омска, вследствие показавшейся подозрительной неисправности железнодорожного пути, остался доволен исполнительностью Комиссарова, приказал его благодарить и согласился на перевод его в Россию — в Пермь. Это выдвинуло Комиссарова, и с этого момента он старался всегда подчеркнуть мне свое личное уверение в признательности. Затем мне пришлось оказать Комиссарову и вторую услугу, выставив его кандидатуру, при министре А. А. Макарове, в Саратов после того, когда А. А. Макаров сам лично заметил в числе публики на одном из торжественных выходов к народу императорской фамилии в Москве, во время первого приезда государя в Москву, начальника московского охранного отделения полк. Заварзина, который должен был, в силу одобренного А. А. Макаровым плана охраны, во все время пребывания государя в Москве безотлучно находиться в охранном отделении для получения сведений и отдачи соответствующих распоряжений. В виду этого Макаров приказал перевести полк. Заварзина в Одессу, а на его место назначить, согласно моему докладу, основанному на рекомендации С. Е. Виссарионова, подполк. Мартынова [надо: «подполковника Мартынова из Саратова»]. В этот период, за время управления Комиссаровым пермским жандармским губернским управлением, никаких особых замечаний относительно отклонения его от своих служебных обязанностей не было сделано и политическим отделом департамента полиции, а наоборот донесения Комиссарова останавливали внимание и Золотарева и мое тем, что он умел во-время подметить те местные болевые нужды населения, которые могли в случае их неудовлетворения вылиться в будущем в форму тех или других волнений, как, например, в вопросе о землеустройстве горнозаводских рабочих, где Комиссаров всецело стал на их сторону, и др. В виду этого и товарищ министра И. М. Золотарев также высказался за перевод Комиссарова в саратовское губ. жанд. управление (2 класса) с возложением на него руководительства волжским районом; хотя А. А. Макаров, под влиянием А. В. Герасимова, состоявшего в ту пору генералом для поручений, несколько колебался относительно этого перевода полк. Комиссарова, но, тем не менее, назначение Комиссарова в Саратов состоялось. Это еще более расположило ко мне полк. Комиссарова.
Смена министров и товарищей министра на первое время, пока я был в департаменте, не отразилась на Комиссарове, хотя ген. Джунковский всегда особо внимательно следил за донесениями полк. Комиссарова, но последний при мне не давал повода для серьезных замечаний по его служебным неисправностям. Затем, по уходе моем из министерства внутренних дел, Комиссаров, при своих служебных приездах в Петроград, вместе с женою всегда бывал у меня с визитом, как и у других немногих лиц, которые к нему хорошо относились, и вспоминал с благодарностью мое доброе к нему отношение. В это время я два раза, будучи в командировке по комитету вел. кн. Марии Павловны, приезжал в Саратов. Как главноуполномоченный комитета, я, в числе других, имел предписание от штаба корпуса, основанное на приказе ген. Джунковского по корпусу, дававшее мне право обращаться, в случаях служебной надобности, за содействием к жандармской полиции. Это касалось, главным образом, облегчения способов передвижений. В эти приезды мои в Саратов Комиссаров старался подчеркнуть свое внимание ко мне и к условиям моей жизни в Саратове, приглашал к себе на обеды, встречал и провожал меня. Ближайших причин перевода ген. Джунковским Комиссарова из Саратова в пяторазрядное управление в Вятку, отражавшееся в служебном, в наградном и в материальном положении Комиссарова, мне неизвестно и, судя по словам Комиссарова, заходившего ко мне после своего представления по этому поводу ген. Джунковскому, последний также ему причин не указал, заметив лишь, что в служебном отношении он ему никаких обвинений не предъявляет. Меня этот удар, постигший Комиссарова, опечалил, и я тоже думал, что, быть может, прием меня Комиссаровым в Саратове дошел до ген. Джунковского в ложном истолковании, но, тем не менее, я отговорил Комиссарова от его намерения подать в отставку, посоветовал ему подчиниться этому распоряжению ген. Джунковского и даже повлиял на жену Комиссарова, бывавшую у сестры ген. Джунковского, в том смысле, чтобы она своими просьбами не осложняла еще более сложившихся неблагоприятно для Комиссарова обстоятельств; при этом я обещал Комиссарову всячески помочь ему в случае каких-либо перемен в составе министерства внутренних дел. Точно причин перевода ген. Джунковского к понижению Комиссарова я не узнал и впоследствии, но судя по последовавшей затем смене и губернатора кн. А. А. Ширинского-Шихматова, очень хорошо относившегося к Комиссарову и собиравшего, также и через него материалы против члена государственного совета гр. Олсуфьева, члена Государственной Думы Готовицкого и председателя управы Гримма по обвинению их в симпатиях к местным немцам-колонистам, и по дошедшим, видимо, до Джунковского, в несколько преувеличенном виде, сведениям о случайном знакомстве в одно время супруги Комиссарова с Распутиным, которое она потом, по моему совету и воздействию мужа, прекратила, — думаю, что таких причин, в связи с прошлым Комиссарова, было несколько. Перевод этот для Комиссарова, помимо удара по самолюбию, был тяжел еще и потому, что совершенно расстраивал его и без того осложненную болезнью жены семейную жизнь, так как его супруга, кроме общего расстройства нервной системы, страдала легочным заболеванием и должна была через некоторое время, по настойчивому требованию врачей, уехать из Вятки.
В таком положении полк. Комиссаров оставался до моего назначения на должность товарища министра внутренних дел, оживившего и его, и жену в надеждах на лучшее служебное устройство. Узнав о моем назначении, жена Комиссарова мечтала о переводе мужа начальником петроградского охранного отделения, в чем я в скорости должен был ее разочаровать, оставшись вполне удовлетворенным деятельностью полк. Глобачева, но я обещал и полк. Комиссарову, и его жене в первую же очередь намеченных мною перемещений по корпусу, по объезде Виссарионовым с ревизионною целью ряда управлений, предоставить Комиссарову лучшее управление, имея в виду московское губ. жандармское управление, так как деятельностью ген. Померанцева был недоволен губернатор гр. Муравьев, и, кроме того, сам ген. Померанцев, по дошедшим до меня сведениям, собирался выйти в отставку, выслужив полный пенсионный и эмеритурный срок. Затем, когда силою сложившихся обстоятельств, о которых я ранее показывал, явилась необходимость в устройстве особой квартиры для законспирированных свиданий с Распутиным, в установлении более широкого наблюдения за выездами его, сношениями его и посещающими его лицами, для непрерывной ежедневной связи с ним, ближайшего ознакомления с чертами его характера, условиями внутренней жизни его, влияниями на него тех или других близких к нему лиц, удерживавшими его от каких-либо поступков, могущих скомпрометировать его высоких покровителей и постоянного, если можно так выразиться, натаскивания его в духе наших пожеланий, то я не мог не отдать себе отчета в том, насколько сложным и разнообразным требованиям должно удовлетворить то лицо, на которое можно возложить подобного рода обязанности. Кроме того, считаясь с одиозностью личности Распутина и необходимостью ввести такое лицо в курс многих, державшихся в тайне, намеченных А. Н. Хвостовым целей, я понимал, что такое поручение можно возложить на человека, не только опытного в розыскном деле, знающего жизнь и людей и способного ориентироваться в любой обстановке, но преданного и верного, который, только в силу личного чувства привязанности или признательности, мог бы сознательно пойти навстречу исполнения наших пожеланий, требующих от него видимости открытого сближения с Распутиным и установления с ним самых благожелательных отношений.
Перебирая в памяти лица [надо: «лиц»] для этой роли, я невольно остановился на полк. Комиссарове, как на человеке, искренно ко мне расположенном, которому я могу, вследствие этого, вполне довериться, откровенно посвятить в наши отношения к Распутину и А. А. Вырубовой и наши планы и попросить его личной для меня услуги в осуществлении намеченного нами плана установления отвечающих нашим пожеланиям взаимоотношений с Распутиным. Когда я об этом передал А. Н. Хвостову, то он с особым удовольствием согласился на вызов Комиссарова, с большим интересом выслушал данную мною характеристику Комиссарова и просил меня немедленно ему представить Комиссарова по его приезде и постараться всячески его уговорить принять упомянутое выше поручение, устроив его и в материальном, и служебном отношениях таким образом, чтобы это могло на первое время вполне удовлетворить его, обещая ему в будущем дальнейшее служебное поощрение. После этого я срочною телеграммою вызвал Комиссарова и, по его явке ко мне вечером на квартиру, откровенно посвятил его и в свои отношения к Хвостову, и в наш план, и, предупредив по телефону А. Н. Хвостова, поехал к нему вместе с Комиссаровым. Комиссаров до того времени лично с А. Н. Хвостовым знаком не был.