21.
[Недоверие к А. Н. Хвостову Вырубовой и Распутина. Письмо Вырубовой Хвостову по поводу предполагавшегося ареста Распутина. Примирение Вырубовой с Хвостовым. Отставка Хвостова и назначение Штюрмера министром внутренних дел. Интервью Белецкого с Гакебушем (Гореловым). Отставка Белецкого. Отставка Комиссарова. Отношения Белецкого и Комиссарова.]
Хотя дознание по делу Ржевского получило, по словам Вырубовой, мне об этом говорившей, несколько расплывчатый характер, тем не менее близость Ржевского к А. Н. Хвостову и таинственная командировка Хвостовым Ржевского к Илиодору не могли не укрепить как у Вырубовой, так и у Распутина заронившегося у них, при присущем им чувстве подозрительности, сомнения в искренности А. Н. Хвостова, в чем их и не старался особенно разуверить и Штюрмер, хотя он под влиянием Гурлянда, в силу изменения показаний Ржевским, не хотел считать установленным фактом замысла А. Н. Хвостова на жизнь Распутина, как я понимал, по причинам нежелания огласки этого дела, но высылку Ржевского Штюрмер не отменил, а, наоборот, приказал ускорить приведение ее в исполнение. Поэтому А. Н. Хвостов, несмотря на свое желание повидаться с А. А. Вырубовой и Распутиным, не мог получить от них утвердительного ответа, и обычный доклад его государю был отложен.
Это вывело А. Н. Хвостова из равновесия, и он, выслав навстречу Воейкову, ехавшему из своего имения, кн. Андроникова с подробным докладом о положении дела, с целью заручиться его поддержкой у государя, начал действовать на А. А. Вырубову и Распутина решительным образом, прибегнув к обыскам у некоторых близких к Распутину лиц, а затем к аресту друга Распутина Симановича, угрожая продолжать свою систему вплоть до ареста Распутина, о чем и постарался через свою агентуру, близкую к Распутину, довести до его и А. А. Вырубовой сведения. В это время Распутин, потрясенный всеми этими действиями Хвостова, сидел дома, тем более, что Мануйлов предупредил его быть осторожным, так как по сведениям Граве и Комиссарова ротмистр Каменев не показывался в доме министра, и к министру явился нижегородский исправник, про которого А. Н. Хвостов отзывался как про прирожденного сыщика, который ему много помогал в получении разного рода сведений, в особенности во время выборов в Государственную Думу, своим умением для подслушивания разговоров всюду проникать, даже путем лазания по водосточным трубам. Что касается Каменева, то потом обнаружилось, что он был послан А. Н. Хвостовым в Ханскую для отдаривания купленными А. Н. Хвостовым подарками взамен поднесенного ему прибывшей депутацией от киргизов подарка — лошадьми. Кроме того А. Н. Хвостов возложил на Каменева, пользуясь этим случаем, поручение приобрести у киргизов, при содействии местной администрации, табун лучших лошадей для своего имения. На моей памяти предыдущим министрам, с коими я служил, таких подношений от киргизов не было. В это время государь находился в ставке.
Угроза арестовать Распутина встревожила А. А. Вырубову, и она сделала неосторожный для себя шаг, написав письмо А. Н. Хвостову с запросом, правдивы ли дошедшие до императрицы сведения по поводу предстоящего ареста Распутина. Получив такое письмо, А. Н. Хвостов показал его некоторым членам Государственной Думы, затем многим знакомым, стараясь как можно шире распространить в обществе содержание его. Когда я об этом узнал от многих лиц, в том числе и от Комиссарова, то я переговорил по телефону с А. А. Вырубовой о необходимости видеть ее, поехал к назначенному ею часу к ней и, упрекнув ее за неосторожное ее письмо к А. Н. Хвостову, передал ей, как Хвостов использовал его. Это возмутило Вырубову, и она мне сообщила, что А. Н. Хвостов, не посылая ей ответа, по телефону ей сказал, что он недоволен поведением ее и Распутина во всем этом деле и нежеланием их с ним видеться, а между тем в интересах всех их необходимо прийти к определенному решению, чтобы не заставлять его на будущее время прибегать к тем мерам, к каким он прибегает теперь. В виду этого А. А. Вырубова в тот день, когда я был у нее, пригласила Распутина и А. Н. Хвостова на примирительный обед, на что Распутин согласился, а А. Н. Хвостов поблагодарил ее, обещая непременно быть. Тогда я, видя в этом обеде победу А. Н. Хвостова, всей силой своего убеждения постарался рассеять у А. А. Вырубовой чувство страха перед действиями А. Н. Хвостова и доказал ей, что если она в эту минуту пойдет на какие-нибудь уступки А. Н. Хвостову, который ведет с ней двойственную политику, то тогда она должна будет и в будущем итти по этому пути, не будучи совершенно уверена хотя бы в том, что А. Н. Хвостов оставит в покое Распутина. Мои убеждения на нее подействовали, и она тут же, при мне, велела своему старику лакею передать А. Н. Хвостову, что обед отменяется, так как она приглашена во дворец, а ближайшие дни у нее разобраны, и согласилась со мною в необходимости должного отпора А. Н. Хвостову.
Этот отказ от обеда совершенно изменил, как мне передавали близкие к Хвостову лица, его настроение. А. Н. Хвостов понял, что его игра проиграна. Действительно, он не был даже вызван государем, и Штюрмер получил портфель министра внутренних дел, доказав государю и императрице, при деятельной поддержке, оказанной ему владыкой митрополитом, Распутиным и А. А. Вырубовой, необходимость такую важную роль государственного управления, как министерство внутренних дел, иметь в своих руках, хотя бы на некоторое время, пока все не войдет в свою колею. Конечно, А. Н. Хвостов в скорости узнал, какую роль я сыграл в его уходе, так как я имел неосторожность сказать об этом хотя и близким мне, но также и близким А. Н. Хвостову лицам, и, как мне передал граф Берг [надо: «граф Борх»], в свою очередь, сам лично и через Гурлянда постарался настроить Штюрмера настолько ко мне недоброжелательно, что Штюрмер совершенно изменился ко мне, начал заочно упрекать меня в том, что я с первого раза хотел взять его под наблюдение, поставив около него своих людей, в том числе и Мануйлова, которого он до того мало знал, что мне нужно как можно скорее уехать из Петрограда, так как я, как, по словам графа Берга [надо: «графа Борха»], уверял Штюрмера Гурлянд, чуть ли не намерен бросить в него, Штюрмера, бомбу, и начал торопить меня с отъездом. Это вполне совпадало с моим желанием и настойчивыми просьбами жены. Я уже заканчивал свои должностные визиты, приготовил себе и жене места в скором поезде и сообщил Князеву о дне своего выезда; жена же поехала в Москву прощаться со своими родными. За все это время, несмотря на неоднократные просьбы корреспондентов газет сообщить им сущность дела Ржевского, я хранил упорное молчание. Но за несколько дней до отъезда ко мне зашел М. М. Гакебуш (он же Горелов), с которым я, кроме знакомства на почве газетной, встречался и в частном доме моего близкого по Киеву знакомого и даже оказал ему услугу при его ходатайстве о перемене фамилии, рассказав мне о том освещении, которое придал делу Ржевского А. Н. Хвостов в передаче представителю совета редакторов; Гакебуш попросил меня сообщить ему лично историю дела Ржевского, но не для прессы, а в интересах защиты меня, когда понадобится, во время моего отсутствия из Петрограда. Я взял с него слово не оглашать на страницах газет моего рассказа, передал ему сущность всего дела, в общем, вполне тождественно тому, что он впоследствии опубликовал в редактируемом им тогда утреннем издании «Биржевых Ведомостей». Но затем, когда в газетах, в связи с уходом А. Н. Хвостова, начались разоблачения дела Ржевского, я вызвал к себе Мануйлова, и попросил его настоять у Штюрмера на отдаче распоряжения по цензуре не пропускать более в прессе никаких заметок и статей по этому делу, так как они, касаясь именно Распутина, могут дать повод оппозиционному крылу Государственной Думы выступить с запросом по этому поводу, чтобы поднять разговоры в Думе о Распутине.
Мануйлов, разделяя мои соображения, настоял на отдаче такого приказа от имени начальника округа, и в тот же день циркуляр об этом был послан во все газеты, о чем мне Мануйлов и передал по телефону. Я дома не обедал, а пришел домой к 12 часам и лег спать. На другой день утром, после приезда жены, ко мне позвонил по телефону сотрудник «Петроградской Газеты» Никитин и упрекнул меня в том, что я ему отказал в беседе, а между тем, дал ее корреспонденту «Биржевых Ведомостей». Это меня взволновало, а когда я послал за газетой и прочитал эту беседу, то настолько разнервничался, что жена даже встревожилась и стала меня успокаивать вместе с пришедшим ко мне по тому же поводу Комиссаровым. Затем, полк. Берхтольд по телефону сообщил мне, что статья эта произвела в Государственной Думе впечатление, подняла разговоры, и что запрос неизбежен, так как депутат Керенский предполагает поставить ее основою запроса. Потом мне передал один член государственного совета, что номер «Биржевых Ведомостей» ходит в государственном совете по рукам и что даже послан курьер в редакцию за газетой, так как в киосках и у разносчиков все номера проданы, в виду чего Гакебуш распорядился о дополнительном выпуске, судя по телефонной передаче, и что содержание беседы и тон положения ее в особенности с прозрачными намеками в заключительной ее части, дающими повод делать многие выводы, произвели удручающее впечатление на правую группу и что по этому поводу Кобылинский уже говорил с Штюрмером и некоторыми влиятельными сенаторами и послал в «Вечернее Время» свою статью с требованием моей отставки от должности. Наконец, Замысловский передал мне, что А. Н. Хвостов настолько возмущен этой беседой, что Замысловскому и Маркову стоило немалых усилий отговорить А. Н. Хвостова от выступления на кафедре Государственной Думы с своими объяснениями, но что А. Н. Хвостов все-таки по этому поводу потребовал от Штюрмера соответствующего удовлетворения наказанием меня.
В заключение Штюрмер по телефону потребовал от меня объяснения, и я ему правдиво доложил все предшествовавшие появлению этой статьи обстоятельства, а также и то, что я действительно считаю, что А. Н. Хвостов вправе возмутиться появлением этой беседы, но что я никогда бы не позволил себе, выступая в прессе по этому делу в период обостренной моей борьбы с А. Н. Хвостовым, нанести удар Хвостову тогда, когда он уже ушел из состава правительства; при этом я объяснил Штюрмеру и просил его проверить опросом Мануйлова, какое я вообще значение придавал газетным статьям по этому делу. На это мне Штюрмер ответил, что он находится в затруднительном положении, но что постарается принять все меры к тому, чтобы как-нибудь успокоить поднявшийся шум около этой статьи. Что же касается Гакебуша, о дружбе которого с Гурляндом я до тех пор не знал, то он мне объяснил, что накануне выпуска этого номера газеты он звонил ко мне на квартиру по телефону, чтобы испросить разрешение на напечатание этой беседы со мною, так как по направлению газетных заметок по делу Ржевского он находил необходимым выступить со статьей в защиту моего имени. Но, не застав меня дома, решил поместить эту беседу без моего согласия, признавая, что этим путем я совершенно отмежевываюсь пред общественным мнением от А. Н. Хвостова. К этому М. М. Гакебуш добавил, что, к сожалению, воспретительный циркуляр кн. Туманова о напечатании статей по делу Ржевского попал вечером (в воскресенье) не в типографию, где производится выпуск утреннего номера газеты, а в контору редакции, выходящую на другую улицу, где после 6 часов, кроме сторожа, никого не бывает, и, поэтому, беседа эта была помещена в газете вопреки требованию кн. Туманова. Но затем Гакебуш, узнав от меня, какие последствия вызвала эта статья и видя, насколько все это меня расстроило, предложил мне, в какой я пожелаю форме, напечатать на другой день то или другое разъяснение от моего имени или от редакции, на основании моего заявления. На это я попросил его изложить то, как в сущности было дело, так как я не считал себя вправе, раз я сообщил ему, хотя и не для напечатания в газете, отказываться от этого.
Тогда, в присутствии пришедших ко мне вечером Комиссарова и Мануйлова, я обратился к Штюрмеру по телефону с просьбой о разрешении мне выпустить письмо за своею подписью в газете о том, что я не давал Гакебушу разрешения на напечатание в газете этой заметки, а М. М. Горелову в «Биржевых Ведомостях» заявление редакции с обрисовкой хода дела появления этой статьи с принесением мне по этому поводу своего извинения. Сначала Штюрмер согласился, о чем я передал кн. Туманову и Гакебушу, а затем я узнал от Гакебуша, что кн. Туманов не переменил своего решения и снова воспретил печатание редакционного письма по поводу этой беседы. Тогда я переговорил с кн. Тумановым вторично, и последний мне заявил, что после того, как он, кн. Туманов, получив от меня сообщение о разрешении напечатать эти письма, переспросил по телефону об этом Штюрмера, то Штюрмер воспретил печатать в газетах что-нибудь по делу Ржевского, почему он, кн. Туманов, и не может исполнить этой моей просьбы. Меня это удивило, и я передал об этом Гакебушу, который тогда пообещал мне, желая хотя чем-либо быть мне полезным в этом деле, дать мне написанное в том же духе письмо от себя, что он впоследствии и исполнил.
Тем не менее, посоветовавшись с Комиссаровым и Мануйловым, я решил все-таки проектируемое мною письмо поместить в газете и, пользуясь тем, что «Новое Время» было изъято от общей цензуры органов начальника военного округа и находилось под наблюдением военного министерства в лице ген. Звонникова, с которым я находился в хороших отношениях, я поехал вместе с Мануйловым в редакцию «Нового Времени» и, рассказав М. А. Суворину о своем затруднительном положении, лишающем меня возможности какого-либо оправдания факта появления упомянутой беседы, попросил его не отказать мне в особом одолжении и поместить мое по этому поводу письмо, на что я получил согласие М. А. Суворина. Но оказалось, что я этим своим письмом, помещенным на другой день в «Новом Времени», еще больше себе повредил в глазах правой влиятельной части государственного совета, Государственной Думы и сенаторов, так как, если до этого и могла существовать, как мне впоследствии заявил министр юстиции, А. А. Хвостов, возможность отрицания подобного рода беседы лица, занимающего видное служебное положение с корреспондентом газеты в том духе как изложена вся статья, то после моего письма, подтверждающего факт беседы, всякое сомнение в этом отпало. Далее мне передали, что А. Н. Хвостов и кн. Андроников поставил [надо: «поставили»] об этом в известность Воейкова и что Штюрмер по этому поводу даже послал донесение, в форме личного письменного доклада, государю как о моем выступлении в газетах по делу Ржевского, так и помещении в этот же период времени, как я уже выше показал, военным министром ген. Поливановым в «Речи» своего секретного доклада в Государственной Думе в закрытом ее заседании. Вслед за этим я был приглашен Штюрмером к нему на квартиру (Большая Конюшенная, 1), и он мне передал высочайшее повеление подать в тот же день прошение об увольнении меня, найдя для этого благовидный предлог (я указал на болезненное состояние здоровья жены, лишающее возможности жить в северном климате), от должности генерал-губернатора с оставлением в звании сенатора. При этом Б. В. Штюрмер, видя, в каком я находился нервном состоянии, начал меня успокаивать, говоря, что время сотрет воспоминание об этом эпизоде, внесшем сильное против меня раздражение в среду влиятельной придворной партии и правых групп, что ему и министру юстиции пришлось приложить много усилий, при посредстве обер-прокурора Степанова, чтобы избежать заседания сенаторов для обсуждения означенного моего газетного сообщения [Некоторые сенаторы хотели созвать общ. собрание, чтобы вынести постановление о недопущении в свою среду Б. как допустившего поступки, несовместимые с сенаторским званием, о чем и войти с всеподданейш. представлением, но м-р юст. убедил их воздержаться от этой нелойяльной по отношению к монарху демонстрации и обещал назначить Б. во 2-е общ. собран., весьма редко, не более 3–4 раз в году, собиравшееся, при чем Б. было предложено не посещать и этих заседаний.], на чем настаивал сенатор Тимофеевский, и что он, переговорив уже с министром юстиции по поводу оставления меня сенатором, рекомендует мне все-таки лично явиться к А. А. Хвостову. Когда я указал Штюрмеру на неловкость моего положения во время разговоров с министром юстиции по поводу его племянника и на то что он, А. А. Хвостов, может отказать мне в приеме, то Штюрмер мне заявил, что он уже условился с А. А. Хвостовым о приеме меня и в заключение добавил, что он, зная о понесенных мною расходах по сбору в Иркутск и о моем материальном положении, уверен в том, что государь, по его докладу, оставит мне выданные мне прогонные и подъемные деньги.