Джунковский. — У меня такое впечатление осталось, что это женщина измотанная, несчастная. Она пришла ко мне, изливала свою душу, рассказывала, как ее завлекли, а в конце концов, она очутилась в таком положении, что ни туда, ни сюда.
Председатель. — Мы выяснили, что на совещании совета министров, в присутствии Белецкого и Корсака, решено было ликвидировать это дело судебным путем, т.-е. определен был самый способ ликвидации. Но если, с одной стороны, желательно было ликвидировать это дело, то, с другой стороны, желательно было, чтобы Шорникова не пострадала. Как сочеталось то и другое?
Джунковский. — Я говорил на этом заседании, что Шорникова является, так сказать, жертвой охранки, а потому судить ее таким образом, чтобы она потерпела какое-нибудь наказание, было бы нравственно несправедливо. А между тем, оставить это дело тоже было нельзя.
Председатель. — Вот сколько обстоятельств вы вспомнили! Вспомните теперь, что именно говорил Щегловитов и Корсак? Вы сказали, что они много говорили, что им принадлежала главная роль.
Джунковский. — Щегловитов говорил до того размашисто, что можно было понять его: и так и этак — такая у него была манера говорить.
Председатель. — Так что вы не понимали, какую линию он ведет?
Иванов. — Не говорил ли Щегловитов, что нужно направить это дело в суд, но что он даст свои указания, как обставить его там?
Джунковский. — Нет, не помню. Словом, он так размазал, что именно замазал — это самое верное выражение. Его манера говорить всегда была такова. Слушаешь и не знаешь, что такое.
Председатель. — Скажите, об этом деле докладывали государю?
Джунковский. — О деле Шорниковой? Вероятно. Раз в деле есть, значит, — да. Наверно даже докладывали, потому что и я не раз говорил государю по этому поводу.