Золотарев. — Мне это положительно неизвестно.
Иванов. — Значит, вам совершенно не было известно, что существует перлюстрация?
Золотарев. — Простите, я этого не говорю, что я этого не знал, но я говорю, что я лично, как товарищ министра, никакой перлюстрацией не пользовался.
Иванов. — У вас в руках не было перлюстрированных писем?
Золотарев. — Подлинных писем не было, а выписки из писем случайно попадали.
Иванов. — Как случайно? Значит, нужно одному, а попадало к вам?
Золотарев. — Я этого не говорю, но бывало, что когда уезжал министр, то пакет, который должен итти к нему, попадал ко мне. Но я говорю в смысле пользования по какому-нибудь делу этой перлюстрацией.
Председатель. — Разве вам не было известно о существовании специальной комнаты в департаменте полиции, в которой производилась эта перлюстрация, и что был специальный чиновник, очень известный и очень старый, задачей которого была именно перлюстрация писем, причем он это делал изумительно искусно?
Золотарев. — Существование какой-нибудь комнаты в департаменте полиции и чиновника, может быть, с моей стороны и упущение, но я положительно удостоверяю — я этого не знал, это безусловно.
Председатель. — Но вы знаете, что там чиновник Зыбин[41] работал в составе особого политического отдела, именно над искусным вскрытием присылавшихся ему писем.