Штюрмер. — Как же я могу сделать иначе, когда больной человек меня просит приехать к нему и говорить об этом? Я помню, что он говорил, что ничего не может сделать. Отказать ему нельзя было. Мы разговаривали. При чем, я помню, он говорил, что, как ему ни жаль, он ничего не может сделать.
Председатель. — Вы обсуждали проект, каким путем лучше было бы направить дело Сухомлинова, военного министра, обвинявшегося в измене? Это все, что требовалось доказать.
Штюрмер. — К отрицательному результату привели.
Председатель. — Это другое дело. Слава богу, лицо, обвиняемое в измене, вам не удалось вызволить, так сказать, но важно то, что вы имели к этому отношение.
Штюрмер. — Как я могу поступить! Министр двора просит меня приехать поговорить об этом и рассказывает мне подробности этого дела. Я говорил, что меня не касается это. Мы остановились на плане передать министру юстиции. Больше я ничего не могу сказать. Я иначе не мог поступить. Я только принял меры для того, чтобы доказать графу Фредериксу, что этого нельзя сделать.
Председатель. — Так что вы говорите, что вы относились отрицательно к просьбам за Сухомлинова?
Штюрмер. — Конечно, какое мне дело!
Председатель. — Так что вы не были сторонником смягчения участи Сухомлинова?
Штюрмер. — Может быть, я был бы сторонником, если бы я знал, в чем он виновен.
Председатель. — Вы не могли этого не знать.