Маклаков. — Это — за письмо, которое я написал государю в декабре, перед отъездом в деревню, когда здесь разыгрались наиболее кровавые события. Я сам находился на фронте.
Председатель. — Вы говорите о Распутине?
Маклаков. — Да. Тут пошли самые соблазняющие слухи. Разговоры об аресте, подписке на стипендию; уезжая в деревню, я написал совершенно открыто свою точку зрения, что положение для самой династии становится опасным, что руки уже тянутся к престолу, что дискредитируется то, что есть, и что Россия рискует остаться (как я сказал), как купол без креста, потому что монарх от нас уйдет, если у него не будет решительных, определенных, с верой в себя принятых мер; что меры эти должны приниматься советом министров и должны остановить то совершенно анархическое течение, которое поднимается. Письмо это написано, должно быть, 17-го декабря.
Председатель. — Откуда вы писали это письмо?
Маклаков. — Из Петрограда, перед отъездом.
Председатель. — Черновик вы увезли в Тамбов и передали Нарышкиной?
Маклаков. — Да, я дал ей прочесть.
Председатель. — Куда она должна была переслать черновик?
Маклаков. — В Петроград, но я его не получил до сих пор. Я вам близко передал то, что было написано, — это канва.
Председатель. — Что же, вы призывали к решительным мерам против Думы?