Покровский. — Видите ли, если бы я припомнил названия тех съездов, которые были отменены, я, может быть, и мог бы дать вам объяснение… Насколько я помню, в таких случаях говорили общие фразы о том, что для нужд армии съездов не нужно, что этого можно избежать так-то и так-то, что можно выбрать другой способ, что в этом отношении пользы от съездов быть не может. Но я затрудняюсь сказать вам что-нибудь более конкретное, — не помню, какие были съезды.

Иванов. — Было несколько съездов: продовольственный в Москве, съезд земских и городских Союзов, который был разогнан полицией.

Покровский. — По этому поводу было говорено, что здесь преследуются политические задачи и что эти политические задачи в настоящее время недопустимы, так как они могут побудить к тому или иному выступлению, чему бывали примеры.

Председатель. — Позвольте теперь попросить вас остановиться на обстоятельствах появления в вашей среде, — в среде совета министров, — Протопопова; на том, как представляли себе в совете министров обстоятельства его назначения и, затем, какую струю внес с собой Протопопов в работу совета министров за кратковременное свое пребывание там в качестве министра внутренних дел.

Покровский. — Видите ли, обстоятельств его назначения я совсем не знаю. Я узнал об этом назначении, когда оно уже состоялось, и знаю, что это всех удивило. Хвостов был очень этим поражен. Он, как я слышал, очень усиленно отказывался от должности министра внутренних дел, но был чрезвычайно поражен этой внезапной переменой. Как она произошла, я не знаю. Затем Протопопов появился в совете министров с обычной своей живостью, любезностью, — если хотите, внешнею привлекательностью манер, и в первую минуту никакого дурного отношения к нему не было. Напротив, думали, что что-нибудь выйдет. Когда стали высказывать суждения по вопросу о продовольствии, я стоял на том, что этот продовольственный вопрос получает у нас направление, угрожающее чрезвычайными осложнениями; в этом вопросе я всегда особого мнения держался. Мне кажется, что приемами установления твердых цен, таксы, были сделаны большие ошибки. Я считал, что это источник крушения всего коммерческого аппарата хлебной операции. Я держался такого взгляда. Протопопов разделял этот взгляд. Поэтому в области продовольствия я лично поддерживал его политику и думал, что с передачей этого вопроса из министерства земледелия Бобринского, у которого все вываливалось из рук, в министерство внутренних дел что-нибудь может выйти. Такова была моя мысль. И мне казалось, что Протопопов на верной почве. Затем, однако, пошла его политическая деятельность, не продовольственная. И тут мы постепенно все более огорашивались этой деятельностью. Особенно проявилось это перед уходом Штюрмера, когда Протопопов решительно шел на возможность роспуска Думы…

Председатель. — Роспуска? А не перерыва?

Покровский. — Я не могу сказать, что он имел в виду, — перерыв или роспуск, но во всяком случае, он имел в виду уход Думы в данную минуту, тогда как даже Штюрмер был против этого, против роспуска или перерыва. И многие другие тоже были против этого. Потом мы узнали о его посещении Родзянко. Вы знаете, тогда ходила по рукам стенограмма, — хотя, мне кажется, невероятно, чтобы это была стенограмма, потому что она так коротка и изображает такой длинный разговор; повидимому, это было извлечение. Это стало известно, и вот тогда у всех, кто смотрел на Протопопова иначе, мнение о нем очень повернулось. После этого начались, как вы знаете, события в Думе, — разговоры с Пуришкевичем и все дальнейшее. Тогда отношение наше к Протопопову окончательно определилось. Многие из нас говорили открыто, что он должен уйти. Наконец, совет министров в полном составе сказал, что он должен уйти. Однако, он пересилил и остался.

Председатель. — Да, это общий очерк взаимоотношений между советом и Протопоповым. Но не можете ли вы указать нам важнейшие политические вопросы, которые ставились в совете министров Протопоповым, как министром внутренних дел, и обрисовать политическое отношение к этим вопросам как министра внутренних дел, так и самого совета министров?

Покровский. — Я опять-таки повторяю, что в совете министров было мало политики. Но вот один из наиболее серьезных вопросов — это вопрос о созыве Думы 12 января, после ее предпоследнего роспуска. По поводу этого созыва, — кажется, 6 или 3 января, — было заседание совета министров, в котором Протопопов, развивая свою необыкновенную теорию политических течений в России, высказывался за то, что надо отложить созыв Думы возможно дальше. Он говорил — с 15 февраля и даже о марте.[85] И вот тут действительно с ним был длинный разговор. По этому поводу многие возражали ему самым решительным образом. Образовалось три мнения: одно мнение за созыв Думы 12 января, как это было обещано, другое, крайнее мнение, — за созыв ее 14 или 15 февраля и среднее — не то за 25, не то за 31 января, — почему именно в это время, я не могу отдать себе отчета. В конце концов Протопопов, в сущности, одержал верх в этом деле. Его мнение было принято. Дума была собрана 14 февраля. Вот по этому поводу действительно развивались большие общие суждения.

Председатель. — Будьте добры изложить эти суждения. В чем состояло мнение самого Протопопова?