Розенкранц. Те самые, которые вам так нравились, – столичные трагики.
Гамлет. Что их толкнуло в разъезды? Постоянное пристанище было выгоднее в отношении денег и славы.
Розенкранц. Я думаю, их к этому принудили последние нововведения.
Гамлет. Ценят ли их так же, как тогда, когда я был в городе? Такие же ли у них сборы?
Розенкранц. Нет, в том-то и дело, что нет.
Гамлет. Отчего же? Разве они стали хуже?
Розенкранц. Нет, они подвизаются на своем поприще с прежним блеском. Но в городе объявился целый выводок детворы, едва из гнезда, которые берут самые верхние ноты и срывают нечеловеческие аплодисменты. Сейчас они в моде и подвергают таким нападкам старые театры, что даже военные люди не решаются ходить туда из страха быть высмеянными в печати.
Гамлет. Как, эти дети такие страшные? Кто их содержит? Как им платят? Что, это их призвание, пока у них не погрубеют голоса? А позже, когда они сами станут актерами обыкновенных театров, если у них не будет другого выбора, не пожалеют ли они, что старшие восстанавливали их против собственной будущности?
Розенкранц. Сказать правду, много было шуму с обеих сторон, и народ не считает грехом стравливать их друг с другом. Одно время за пьесу ничего не давали, если в ней не разделывались с литературным противником.
Гамлет. Неужели?