— Ахъ, я ничего не играю, — съ разстановкой возразила «меланхолія».
— Неправда, неправда, играетъ! — заговорила мать плутоватымъ тономъ.
— Ну, ma-man, ma-man! — умоляющимъ тономъ возразила снова «меланхолія».
— Разумѣется, играешь. Зачѣмъ церемониться? Тутъ все свои… Надѣюсь, что вы не осудите, — обратилась Гребешкова въ юношѣ; но онъ такъ занялся разсматриваньемъ своихъ ногтей, что и не замѣтилъ ни этого вопроса, ни того, что и его причислили къ своимъ.
Софи сѣла за фортепьяно, еще разъ отказалась играть, попробовала привстать, еще разъ выслушала просьбу своей матери и матери своей подруги и заиграла.
— Софи плохо играетъ, — замѣтила Варѣ Жени, поддавшаяся, по обыкновенію, своему вѣчному чувству недовольства, и надула губки.
— А вы лучше играете? — спросила Варя съ замѣтнымъ раздраженіемъ въ голосѣ.
— То-есть… да… немного, — отвѣтила застѣнчиво Жени.
— Что же вы играете, тоже польки, вальсы? — спросила Варя съ пренебреженіемъ.
— О, да!