Разъ сочиненная просьба переписалась снова и подалась. Пріѣхалъ ревизоръ, сморщенный, тощій, съ разбитыми ногами и мигавшими отъ старости глазами. По совѣту своихъ опытныхъ наставницъ, Ольга Васильевна объявила, что она живетъ въ одной комнатѣ съ маіорской дочерью, что у нея глаза плохи, и работать она не можетъ. Старикъ, полудремотно сидя на стулѣ и какъ-то тыкаясь впередъ головою, безмолвно слушалъ исповѣдь просительницы.
— А вонъ, того… пирожки ѣдите… — указалъ онъ на лежавшіе на столѣ пирожки.
— Батюшка, ѣсть нечего, такъ хозяйка сжалилась, — вмѣшалась Акулина Елизаровна, уже десятки лѣтъ знакомая съ ревизоромъ.
— Хоро-шіе пи-ро-жки, — сонно проговорилъ старикъ и нюхнулъ съ ногтя большого пальца табаку.
— Не угодно ли, если не побрезгуете, — предложила Акулина Елизаровна.
— Отъ хлѣба-соли, того… не отказываются… Что-жъ, попробую, — прошамшилъ ревизоръ и, стряхнувъ пальцы, выпачканные въ табакѣ, взялъ пирожокъ.
Въ комнатѣ воцарилось молчаніе.
— Такъ, того, кто мужъ-то былъ? — очнулся старикъ.
— Я дѣвица, — покраснѣла Ольга Васильевна.
— Без-дѣ-тная, значитъ… Ну, что-жъ, не у всѣхъ дѣти… Да и какія дѣти теперь!.. Н-да, такъ я, того, похлопочу-у. Охъ-хо-хо! — кряхтя, поднялся онъ со стула и медленною походкою, сопровождаемый поклонами и просьбами бѣдныхъ женщинъ, вышелъ вонъ.