— Глаша, Глаша, голубушка! — вырвалось у барыни, и она быстро наклонилась къ лежавшей на полу дѣвушкѣ.
Много-въ этотъ день пролилось слезъ.
— Не являлся бы ты ко мнѣ на глава, — говорила барыня Вѣра Гавриловна своему сыну-студенту. — Что ты надѣлалъ, за что ты ее погубилъ? Ты бы хоть вспомнилъ, что это за дѣвушка была!
Сынъ покраснѣлъ.
— Увлекся! — пробормоталъ онъ, передернувъ плечами.
— Увлекся! Неужели за тобой, какъ за малымъ ребенкомъ, еще нянекъ нужно, чтобъ ты бѣды не надѣлалъ? Жизнь-то вамъ чужая не дорога! И чему вы учитесь? Всѣ науки выучили, а умнѣй не сдѣлались, — отвернулась мать. — Душегубцы!
Наступило молчаніе; человѣчное, горячее состраданіе въ доброй женщинѣ начало смолкать; проснулось сознаніе того, что она живетъ въ свѣтѣ, что кругомъ кишитъ муравейникъ со своими толками, соображеніями…
— Надо что-нибудь сдѣлать, пристроить ее какъ-нибудь, — промолвила мать.
— За ней, кажется, портной какой-то ухаживаетъ, — отвѣтилъ сынъ.
— Откуда ты узналъ эти подробности? — спросила мать.