— Да ваша блаженная мученица, княгиня Марья Всеволодовна, отвѣтилъ онъ рѣзко.
— Что это вы, батюшка, выдумали такое! съ упрекомъ сказала Софья. — Вы не вздумайте сказать этого Олимпіадѣ Платоновнѣ. Задастъ она вамъ!
— Да какъ же не ворона, горячо отвѣтилъ Рябушкинъ, — только и знаетъ, что каркать… Вѣдь Олимпіада Платоновна теперь только о своей смерти и толкуетъ… И страшно-то умирать, и надо-то умирать, и не знаешь, когда умрешь!.. Чортъ знаетъ что такое!.. Жили-жили, о живомъ думали, а теперь на-поди сами себѣ отходныя читаемъ.
Онъ сердито плюнулъ.
— Да вѣдь смерть-то не за горами, а за плечами! вздохнула Софья.
— Ну, и вы туда-же! сердито сказалъ учитель. — Чего-жь вы шьете-то, если умирать надо? Такъ и бросьте все, мы, молъ, братцы, умирать задумали!
— Ну, васъ совсѣмъ! улыбнулась Софья при этой выходкѣ учителя. — Выдумаетъ тоже!
— Да что, право, злость беретъ! Ухлопалъ себя одинъ балбесъ, а цѣлый домъ ноетъ, проговорилъ Петръ Ивановичъ. — Да еще погодите, эта ворона какой-нибудь бѣды накаркаетъ.
— Да за что вы ее браните-то? спросила Софья.
— А за то, что идолъ она, идолъ!.. Вы смотрите, какъ она говоритъ, какъ кланяется, какъ ходитъ! Вѣдь такъ и кажется, что хочетъ сказать: что-жь вы не замѣчаете моей святости! Ладономъ отъ нея пахнетъ!