Петръ Ивановичъ ушелъ въ раздумьи, не зная, что дѣлать: говорить или не говорить Олимпіадѣ Платоновнѣ о всемъ слышанномъ. Онъ еще не принялъ никакого рѣшенія, когда въ одинъ прекрасный день Олимпіада Платоновна сама прислала за нимъ. Онъ удивился приглашенію, такъ какъ онъ и безъ приглашенія бывалъ у Олимпіады Платоновны почти ежедневно вечеромъ. Онъ не могъ понять, зачѣмъ его приглашали теперь утромъ.
— А, это вы! Браниться съ вами хочу!
Этими словами встрѣтила его Олимпіада Платоновна, когда онъ вошелъ въ ея кабинетъ.
— Каюсь, если въ чемъ виноватъ, а повинную голову и мечъ не сѣчетъ, шутливо проговорилъ онъ, пожимая ея руку.
— Да я вовсе не въ шутку сердита на васъ, серьезно сказала она. — Скрытничаете вы, вотъ что худо… Вамъ Евгеній говорилъ что-нибудь…
— О чемъ? спросилъ Петръ Ивановичъ, садясь на кресло около письменнаго стола.
— Да вообще о себѣ, о своихъ впечатлѣніяхъ, сказала она.
— Говорилъ, отвѣтилъ Петръ Ивановичъ.
— Что-же вы мнѣ ничего не сказали? замѣтила старуха.
— А развѣ вы желаете, чтобы я передавалъ все, что онъ мнѣ говоритъ? спросилъ Петръ Ивановичъ, усмѣхаясь.