На слѣдующій день въ газетахъ появились обстоятельные разсказы о поддѣлкѣ какихъ-то счетовъ и кражѣ общественныхъ денегъ въ крутогорскомъ банкѣ Владиміромъ Хрюминымъ; на третій день въ домѣ Олимпіады Платоновны было отказано, по крайней мѣрѣ, десятку посѣтителей, съ соболѣзнованіями справлявшихся, здорова-ли, не заболѣла-ли княжна; прошелъ еще день и въ газетахъ появилось сообщеніе, что Владиміръ Хрюминъ былъ только исполнителемъ воли цѣлой шайки банковскихъ мошенниковъ и что онъ самъ личность мелкая и ничтожная, не способная даже на ловкое мошенничество; въ домѣ Олимпіады Платоновны опять приходилось отказывать сочувствующимъ старухѣ роднымъ и знакомымъ…
Но къ княжнѣ Олимпіадѣ Платоновнѣ ворвалась все таки Мари Хрюмина, вся раскраснѣвшаяся, взволнованная, въ слезахъ.
— Что-же это такое, ma tante! Мы опозорены, наша фамилія замарана! воскликнула, всхлипывая, отцвѣтающая дѣва. — Чѣмъ-же другіе-то виноваты, чѣмъ я виновата, что онъ негодяй, что онъ что-то укралъ…
— Да кто тебя, мать моя, обвиняетъ! съ злостью воскликнула княжна.
— Но вѣдь я ношу туже фамилію! воскликнула Мари Хрюмина, рыдая. — Всѣ спрашиваютъ: это, вѣрно, вашъ близкій родственникъ? Всѣ смотрятъ какъ-то двусмысленно, точно сторонятся…
— Ну и ты сторонись! раздражительно посовѣтовала княжна.
— Но вѣдь я, ma tante, дѣвушка! воскликнула Мари Хрюмина.
Княжна посмотрѣла на нее, не то съ удивленіемъ, не то съ ироніей.
— Ахъ, да неужели ты еще не привыкла къ этому, проговорила она.
Но Мари Хрюмина была серьезно встревожена мыслью, что ее, ради ея родственныхъ связей съ воромъ и мошенникомъ, могутъ обойдти женихи.