— Да, не даромъ вашу братью софистами прозвали, замѣтилъ онъ.
— Можетъ быть, можетъ быть, проговорилъ господинъ Анукинъ. — Но я людей дѣлю въ вопросѣ о честныхъ людяхъ на три класса: на простаковъ — эти бываютъ нерѣдко безусловно честными; на фарисействующихъ трусовъ — эти идутъ на компромисы съ жизнью, стараясь обмануть и себя, и другихъ увѣреніями, что въ компромисы они не вступаютъ, что собой они не торгуютъ, что честность свою они берегутъ, какъ святыню; наконецъ, на откровенныхъ дѣльцовъ — эти прямо говорятъ, что ихъ честность давно лишилась своей дѣвственности, но что они никогда еще не переступали той границы, за которой начинается уголовщина и кончается право человѣка не считаться открыто «мошенникомъ». Будущее принадлежитъ только людямъ послѣдней категоріи… Однако, заболтались-же мы, вдругъ проговорилъ господинъ Анукинъ, допивая послѣдній стаканъ и потягиваясь. — Пора на боковую.
Онъ позвалъ лакея и потребовалъ счетъ. Просматривая счетъ, господинъ Анукинъ накинулся на лакея, доказывая послѣднему, что онъ не ѣлъ «бутербродовъ съ свѣжей икрой» и что «платить за нихъ онъ не станетъ».
— Такъ и скажи Михаилу Ивановичу! Такъ и скажи! Это чортъ знаетъ что такое! Вѣчно что-нибудь прибавите!
Лакей покорно выслушалъ брань и также покорно проговорилъ:
— Слушаю-съ, Николай Васильевичъ!
Черезъ двѣ минуты онъ принесъ новый счетъ и господинъ Анукинъ опять сталъ его просматривать.
— Ага! Бутерброды-то убрали! проговорилъ онъ. — Меня, братъ, не проведешь! На другихъ насчитывай, а не на меня!
Затѣмъ онъ выбросилъ на столъ нѣсколько бумажекъ и всталъ. Лакей началъ торопливо рыться въ карманѣ, чтобы дать пять рублей сдачи, но господинъ Анукинъ, не обращая на него вниманія, уже направлялся къ выходу. Лакей кланялся сзади его. Два другіе лакея бѣжали отворить передъ нимъ двери.
— А знаете что, проговорилъ Рябушкинъ. — Съ вашей философіей невольно повторишь ваши-же слова, что и жизнь наша подлая, и всѣ мы подлецы.