Собесѣдники перемѣнили разговоръ и Евгенію самому казалось даже странно, что теперь напоминаніе объ отцѣ и матери не пробуждало въ его сердцѣ ни боли, ни скорби. «Слава Богу, теперь я, дѣйствительно, отрѣзанный ломоть», говорилъ онъ мысленно. «Отрѣзанный ломоть», — да, онъ точно былъ отрѣзаннымъ ломтемъ и въ отношеніи отца и матери, и въ отношеніи разныхъ Мари Хрюминыхъ, князей Дикаго и тому подобныхъ людей.
Мари Хрюмина, заѣхавъ однажды къ Олимпіадѣ Платоновнѣ, очень удивилась, увидавъ Евгенія въ измятой коломянковой блузѣ и съ руками, на которыхъ были слѣды мѣдныхъ опилокъ.
— Извините, кузина, что не подаю руки: сейчасъ точилъ мѣдь и выпачкалъ руки, сказалъ ей Евгеній.
— Что это ты въ кузнецы готовишься? спросила она съ гримасой.
— Отчего-же и нѣтъ, отвѣтилъ онъ. — Не всѣмъ-же готовиться въ гвардію.
Она поморщилась и спросила Олимпіаду Платоновну, для чего это Евгеній «что-то тамъ пилитъ и точитъ». Княжна коротко объяснила, что при сидячей гимназической жизни физическій трудъ полезенъ.
— Но онъ какимъ-то мужикомъ начинаетъ выглядѣть, сказала Мари Хрюмина.
— Я очень рада, что у него такой здоровый видъ, отвѣтила еще болѣе сухо княжна.
Въ другой разъ Евгеній встрѣтился съ князьками Дикаго въ курительной комнатѣ русской оперы. Онъ былъ въ той-же коломянковой блузѣ, потому что сидѣлъ съ товарищами «на верхахъ», гдѣ очень жарко. Князьки удивились наряду кузена, удивились тому, что онъ сидитъ въ райкѣ, удивились, что онъ видѣлъ ихъ и не зашелъ къ нимъ въ ложу.
— Ты, вѣрно, стѣсняешься, что ты такъ одѣтъ, тономъ взрослаго сказалъ Валеріанъ Дикаго. — Но у насъ ложа съ аванложей и тебя никто не замѣтитъ…