— Душа моя, не бойтесь! Я такъ рада, такъ рада, что нашла, наконецъ, хоть одно существо, которое можетъ быть моимъ преданнымъ другомъ! Я прошу васъ говорить мнѣ все, все, что вы знаете!
Обѣ женщины обнялись, изливаясь въ преданности другъ другу.
— Вы знаете, княгиня начинаетъ распускать слухи, что вы вовсе и не желаете спасти своихъ старшихъ дѣтей, что вы заботитесь только о своемъ спокойствіи, что вы очень легко относитесь къ вопросу о дѣтяхъ, сказала Мари Хрюмина. — И вѣчно у нея разныя театральныя фразы являются въ подобныхъ случаяхъ. Тоже говорила про васъ и воскликнула: «Господи, и это матери!»
Евгенія Александровна уже замигала глазами и по ея щекамъ прокатились двѣ слезинки.
— Богъ съ ними, Богъ съ ними!.. Пусть клевещутъ! проговорила она. — Что-же я могу сдѣлать, когда мои дѣти не у меня, отняты, въ чужомъ домѣ!
— Да и стоитъ-ли думать о нихъ, когда они уже безповоротно взяты княжной! возразила Мари Хрюмина. — Мнѣ тяжело говорить вамъ, какъ матери, о нихъ. Но, право, они не стоятъ вашихъ слезъ о нихъ: Оля — это какая-то пустая дѣвочка, чуть не играющая въ куклы до сихъ поръ, очень ограниченная по уму, а Евгеній… Знаете-ли, что онъ не иначе называетъ васъ, какъ Евгеніей Александровной! Черствое сердце и самое вредное направленіе идей….
Евгенія Александровна плакала.
— И княгиня хочетъ еще, чтобы вы мучались, стараясь передѣлать-то, что уже не поправимо! продолжала Мари Хрюмина. — Хорошо ей клеветать на другихъ, когда про нее никто не смѣетъ слова сказать: какже можно — святая христіанка…
— Но мнѣ больно, мнѣ больно, что они начинаютъ бросать въ меня грязью! волновалась Евгенія Александровна.
— Изъ магазина модистка пріѣхала, доложилъ лакей.