— Что-же вы думаете сдѣлать? спросилъ Петръ Ивановичъ.
— Женичка, васъ спрашиваетъ Олимпіада Платоновна, сказала Софья, входя въ комнату. — Тревожится, что васъ нѣтъ.
Евгеній поспѣшно пошелъ въ спальню княжны. Больная протянула къ нему дрожащую руку и забормотала безсвязно, едва понятно:
— Тутъ… боялась… увели… боялась!..
Ея глаза свѣтились свѣтомъ радости и въ ихъ выраженіи было что-то ребяческое; какая то дѣтская неосмысленность была теперь въ этомъ взорѣ.
— Не надо… уходить не надо! опять забормотала она и ея лицо приняло жалобное, почти плачущее выраженіе. — Уведутъ… совсѣмъ… не надо… не надо!..
— Я никуда не уйду, ma tante, отвѣтилъ Евгеній, у котораго слезы навернулись на глаза. — Будьте покойны. Не волнуйтесь. Вамъ нужно спокойствіе. Мнѣ некуда уходить. Я съ Петромъ Ивановичемъ здѣсь рядомъ въ комнатѣ сижу.
По лицу больной опять скользнула дѣтская улыбка и было какъ то тяжело видѣть это сморщенное, старческое лицо, безсмысленно улыбающееся одной стороной, съ немного искривленнымъ на сторону ртомъ.
Евгеній снова вернулся въ свою комнату.
— Я вамъ не отвѣтилъ, что я хочу сдѣлать, сказалъ онъ Петру Ивановичу. — Я схожу къ ней и скажу ей, что теперь я не могу переѣхать къ ней, что было-бы грѣшно отравлять послѣднія минуты ma tante, а что послѣ…