— Я удивляюсь, для чего было скрывать это! восклицаетъ Мари Хрюмина. — Что у него отняли бы, что-ли?..
— А онъ зналъ объ этомъ? спрашиваютъ ее.
— Ахъ, вѣдь не ребенокъ-же онъ!.. Конечно, онъ и настоялъ на этомъ… Ma tante давно еще хотѣла оставить все мнѣ… я, конечно, просила ее не дѣлать этого… Меня мучила мысль, что она умретъ… А онъ… Впрочемъ, я очень рада… онъ вѣдь съ сестрой ничего не имѣетъ… Но меня раздражаетъ, когда я вижу скрытность въ людяхъ уже въ эти годы… И это родные!..
— Но Рябушкинъ… Кто это Рябушкинъ? спрашиваетъ, щуря глаза, княгиня. — Это тотъ поповичъ, что жилъ при дѣтяхъ?.. Онъ назначенъ распорядителемъ?.. Что за странность!
— Пожалуйста, позволь мнѣ потомъ взять на память пресъ-папье со стола ma tante, говоритъ Мари Хрюмина Евгенію. — Это такая бездѣлица, что она вѣрно тебя не разоритъ.
— Берите все, что вамъ вздумается, коротко и разсѣянно отвѣчаетъ Евгеній.
— Ахъ, какимъ тономъ ты это говоришь! Ради Бога не воображай, что я хочу тебя грабить! обидчиво восклицаетъ Мари. — Но мнѣ хочется хоть что нибудь имѣть на память о ma tante…
Эти толки, это снованье народа, эти панихиды, все совершается для Евгенія, какъ сонъ, тяжелый и смутный. Евгеній не молится, не плачетъ на панихидахъ и стоитъ, какъ въ дремотѣ. Онъ не спрашиваетъ Петра Ивановича, когда сдѣлано было духовное завѣщаніе, почему это было скрыто отъ него, Евгенія. Онъ не думаетъ, что онъ будетъ дѣлать дальше. Онъ видитъ только тетку, лежащую неподвижно въ гробу, и всѣхъ этихъ фарисействующихъ родственницъ, Мари Хрюмину, княгиню Дикаго, свою мать, обрадовавшуюся случаю, чтобы надѣть траурное суконное платье съ длиннымъ шлейфомъ. У нея до сихъ поръ не умиралъ еще никто изъ родныхъ и это былъ первый счастливый предлогъ для траура. Евгеній почти не смотритъ на мать. Мать же беретъ его за щеки двумя розовыми пальчиками и говоритъ:
— Какъ ты исхудалъ, мой мальчикъ! Но теперь ты свободенъ… Я скоро собираюсь на воды… Ты поѣдешь со мной!.. Тебѣ нужно развлечься, разсѣяться…
Мари Хрюмина стоитъ тутъ-же и вздыхаетъ: