Мысль видѣть Евгенія военнымъ привела въ такой восторгъ Евгенію Александровну, что она даже выбрала полкъ, куда долженъ будетъ поступить Евгеній; она нашла, что ему болѣе всего пойдетъ къ лицу мундиръ царскосельскихъ гусаровъ; она даже мечтала, какъ она будетъ выѣзжать съ нимъ, со своимъ «мальчуганомъ», на котораго станутъ засматриваться всѣ: ее это такъ радовало, потому что другія ея дѣти были еще «маленькіе пискуны», а мужъ — мужъ былъ вѣчно занятъ дѣлами и рѣдко выѣзжалъ съ нею, а теперь у нея будетъ прелестный спутникъ. Вся отдавшись этимъ грезамъ, она не утерпѣла даже, чтобы не высказать ихъ кому нибудь постороннему и на другой день въ ожиданіи панихиды, указывая на Евгенія, замѣтила Мари Хрюминой и какому-то гвардейцу, племяннику покойной княжны:
— А вотъ я и его скоро отдамъ въ гусарскій полкъ!
Евгеній, стоявшій рядомъ съ матерью, вопросительно взглянулъ на нее. Она не замѣтила этого взгляда.
— Онъ будетъ прелестенъ въ гусарскомъ мундирѣ! проговорила она съ восторгомъ.
— Значитъ онъ изъ гимназіи выйдетъ? спросила Мари Хрюмина.
— Ахъ, что ему гимназія! Надъ латынью сидѣть? Теперь уже всѣ признали это за глупости и пустую трату времени, небрежно отвѣтила Евгенія Александровна. — Я понимаю, что какому-нибудь бѣдняку по необходимости приходится подчиняться всѣмъ этимъ глупымъ требованіямъ, но мой Eugène, слава Богу, не будетъ нуждаться, покуда я жива. Для него я готова всѣмъ, всѣмъ пожертвовать.
Евгеній слушалъ все это, какъ во снѣ, и по его лицу скользила какая-то горькая усмѣшка. Ему было странно и то, что его участью распоряжались, не спросясь его, и то, что къ нему вдругъ почувствовали такую пламенную любовь.
Его пробудило отъ этого забытья пѣніе пѣвчихъ. Печальная церемонія началась: торжественная похоронная процессія, пышная и длинная заупокойная обѣдня, пѣвчіе, старающіеся заливаться, какъ колокольчики, голосъ дьякона, доходящій до какихъ-то нелѣпыхъ басовыхъ нотъ и съ разстановкой, съ дрожаніемъ отчеканивающій слова, точно силясь кого-то испугать, затѣмъ отпѣваніе, прощаніе съ покойницей, все это прошло, какъ сонъ, предъ Евгеніемъ — и вотъ онъ уже не видитъ дорогого трупа, лежащаго среди шелка и цвѣтовъ, онъ видитъ простой, неуклюжій, наглухо заколоченный черный ящикъ, который несутъ въ вагонъ: это простой багажъ, отправляемый по назначенію на такую-то станцію. Вотъ и третій звонокъ, свистокъ оберъ-кондуктора, визгъ локомотива и скрылъ колесъ тронувшагося поѣзда — знакомые голоса, знакомыя лица исчезли и Евгеній среди чуждой ему, незнакомой толпы остался съ глазу на глазъ съ Софьей и вздохнулъ широкимъ вздохомъ, точно ему стало легче, вольнѣе послѣ всѣхъ тревогъ этого тяжелаго дня.
— Устали вы, измучились, голубчикъ! проговорила Софья.
— Да, да, и усталъ и измучился! машинально отвѣтилъ онъ и вдругъ улыбнулся горькой усмѣшкой. — А ты знаешь, Софочка, что изъ меня гусара хотятъ сдѣлать?