— Я и пришелъ собственно затѣмъ, чтобы переговорить съ вами о ней, осторожно перебилъ ее Рябушкинъ. — Вы знаете, что я по волѣ покойной княжны Олимпіады Платоновны завѣдую небольшими средствами и небольшимъ клочкомъ земли, оставленными вашей дочери княжной… Это заставляло меня не прерывать сношеній съ вашей дочерью… кромѣ того я давно успѣлъ полюбить и ее, и покойнаго Евгенія, занимаясь ихъ образованіемъ… мнѣ было жаль бросить забытую всѣми дѣвочку…
— Благодарю васъ, что вы заботились о моей бѣдной дѣвочкѣ! быстро сказала Евгенія Александровна и протянула Рябушкину руку. — Я не могла заботиться о ней, какъ бы слѣдовало… мое здоровье было разстроено и кромѣ того у меня другая семья… Ахъ, не вините меня за холодность… если-бы вы знали, вы-бы…
— Помилуйте, опять перебилъ ее Рябушкинъ, — я и не думаю обвинять васъ въ чемъ-нибудь. Напротивъ того, я пришелъ къ вамъ съ просьбой, какъ къ матери Ольги Владиміровны, какъ къ женщинѣ, вполнѣ понимающей, что значитъ любовь, что значитъ семейное счастіе…
Рябушкинъ совершенно не зналъ, какъ кончить начатую рѣчь. Такихъ объясненій съ барынями онъ никогда еще не велъ. У него точно что перехватило горло.
— Вы, конечно, желаете Ольгѣ Владиміровнѣ всего лучшаго, снова заговорилъ онъ черезъ минуту, — и, разумѣется, понимаете, что величайшее счастье для нея, если она можетъ устроиться… то есть выйдти замужъ… по любви, по страсти…
Онъ перевелъ духъ, ругая себя въ душѣ за неумѣхость, за неразвязность. На его лбу выступилъ даже потъ. Въ его головѣ шевелилась мысль, что никогда онъ не объяснялся такъ глупо и такъ неумѣло.
— Она влюбилась въ кого-нибудь? быстро спросила Евгенія Александровна и весело засмѣялась:- Дитя! Онѣ въ институтахъ всегда воображаютъ, что въ кого-нибудь влюблены… въ учителя… въ швейцара…
— Нѣтъ… это не штука!.. она, то есть я… мы оба любимъ другъ друга, сказалъ Рябушкинъ, окончательно путаясь и запинаясь.
— А! она влюблена въ васъ! Поздравляю! У нея недурной вкусъ! сказала Евгенія Александровна и прищурилась, вглядываясь въ Петра Ивановича. — Но она еще совсѣмъ дѣвочка!..
— Ей семнадцать лѣтъ, сказалъ Рябушкинъ.