Она хотѣла идти дальше, но онъ настойчиво продолжалъ.
— Да какъ же, вотъ говорятъ, продавать будемъ вещи?
— Ну да, не тащить же всего съ собою и прятать старье ненужное не для чего, отвѣтила Софья. — Что негодно да не нужно, то и продадутъ.
— Это родовое то? съ укоромъ произнесъ онъ.
— Что жь что родовое? сердито проговорила Софья. — Есть вещи, которыя только въ хламъ стоитъ бросить. Не платить же за ихъ сбереженіе или за отправку въ Сансуси. Вернемся назадъ, новыя вещи выгоднѣе купить…
— Эхъ! безнадежно махнулъ Никита Ивановичъ рукою съ тяжелымъ вздохомъ и что то изъ его рукъ звонко ударилось о паркетъ. — Говорю, гнѣздо разоряемъ, по моему и выходитъ. Хламъ, хламъ! Да изъ этого то хлама еще покойный князь Платонъ Львовичъ… да что я говорю…. покойный Левъ Платоновичъ гнѣздышко для насъ лѣпили!.. А мы: хламъ, хламъ! Теперь то порѣшишь съ хламомъ, а послѣ и жаль будетъ, и плакать будешь, а не воротишь… нѣтъ, не воротишь!..
И такъ это чувствительно, съ такимъ сердечнымъ укоромъ произнесъ Никита Ивановичъ, вообще имѣвшій проповѣдническія и ораторскія способности, что у Евгенія сжалось сердчишко и ему вдругъ стало жаль этого разоряемаго гнѣзда, этого скопленнаго дѣдушкою Платономъ Львовичемъ и прадѣдушкою Львомъ Платоновичемъ хлама.
— Что то ужь очень ты жалѣть барскія вещи началъ, сказала Софья, у которой тоже, помимо ея воли, вдругъ пробудилось какое то тоскливое чувство. — Жалѣешь, а самъ то и дѣло стукъ да стукъ, въ дребезги хрусталь бьешь.
— Что-жь что бью! Мало ли что изъ рукъ выпадетъ! Всего не удержишь! съ чувствомъ вздохнулъ Никита Ивановичъ. — Тоже и не съ веселья изъ рукъ вещи валятся! Ишь онѣ какія! Почитай, десятки лѣтъ въ домѣ то у мѣста стоятъ, денегъ то за нихъ что переплачено… Нѣтъ, это я понимаю все!
Софья нетерпѣливо направилась изъ буфетной.