— Оттого, что меня окрестили въ православную вѣру, а ихъ въ лютеранскую.
— Но вѣдь это не причина; не окрестили же вашего брата въ православную, а васъ въ лютеранскую?
— Не окрестили, — лаконически отвѣчалъ Розенкампфъ, нисколько не поясняя дѣла.
— Да вы и не похожи на своихъ родителей и на брата; они всѣ бѣлокурые, а вы черноволосый.
— Что-жъ изъ этого слѣдуетъ? — щурясь, спрашивалъ Розенкампфъ и началъ, видимо, раздражаться.
— Какъ что?
— Да, что, по-вашему, слѣдуетъ изъ этого? — допрашивалъ онъ, и еще болѣе щурилъ глаза, а на лицѣ выражался гнѣвъ, губы тряслись, какъ въ лихорадкѣ. Но это выраженіе безсилія быстро смѣнялось его обычной отталкивающей, язвительной усмѣшкой.
— Не заказали ли вамъ написать мою родословную? — говорилъ онъ. — Или вамъ приказано отъ полиціи узнавать званіе и чины воспитанниковъ нашей школы? Еще не придется ли мнѣ платить за вашъ трудъ? Если о себѣ будете писать, то пишите, находимся въ званіи и чинѣ пошлыхъ дураковъ.
Такія пошлости повторялись нерѣдко, это были развлеченія послѣ ученья; послѣ нихъ Розенкампфъ ругалъ всѣхъ нашихъ курхочниковъ и удивлялся, какъ я могу съ ними разговаривать.
— А развѣ тебѣ весело видѣть, какъ всѣ на тебя злятся? — спрашивалъ я у него.