— Свинья! — оборвалъ я Онуфріева и повернулся къ нему спиною.
— За что обругалъ тебя Рудый? — разспрашивали мальчишки, слышавшіе мое восклицаніе.
— За то, что я ему сказалъ правду, что Розенкампфъ подкидышъ, — отвѣчалъ Онуфріевъ.
Онъ былъ окончательно испорченъ грязью мѣщанской жизни.
— Какой подкидышъ?
— Да такой, какіе бываютъ подкидыши; сынъ какой-нибудь…
Онуфріевъ нагло произнесъ то названіе падшей женщины, которое рѣдко произносится и большими.
— Я давно зналъ это, да говорить не хотѣлось, а теперь къ слову пришлось. А Рудый туда же — ругается, забылъ, вѣрно, что самъ лакейскій сынъ…
И вотъ началась въ нашемъ классѣ одна изъ гнусныхъ исторій разбирательства званій нашихъ отцовъ, высказалось первое проявленіе страсти къ сплетнѣ, и облетѣла сплетни весь классъ; кто выслушалъ ее да плюнулъ чуть не въ лицо сплетнику, а кто и задумался надъ нею. какъ надъ чѣмъ-то важнымъ и лично до него касающимся. Услыхалъ и Розенкампфъ горькій упрекъ за свое происхожденіе, и сильно кольнулъ онъ несчастнаго мальчика, старавшагося столько лѣтъ казаться законнымъ сыномъ генерала. Я тоже упалъ съ высоты своего величія и отрезвился. Первымъ моимъ дѣломъ было подойти и объясниться со старымъ другомъ и попросить у него извиненія.
— Коля, перестань дуться, — нѣжно сказалъ я ему:- помиримся, пожалуйста.