— Ну, что ты подѣлываешь, гусь лапчатый? — привѣтствовалъ онъ меня, трепля по плечу. — Букашекъ, да козявокъ собираешь? Что ты не заходишь къ намъ?
— Некогда, — отвѣчалъ я.
— Твоимъ отцу и матери, должно-быть, тоже некогда, государственными дѣлами заняты, философскій камень отыскиваютъ! Они и не думаютъ заглянуть къ намъ?
— Я не вмѣшиваюсь въ чужія дѣла и не могу отвѣчать за другихъ.
— Не худо бы вмѣшаться и посовѣтовать имъ быть повѣжливѣе.
— Это можешь сдѣлать ты самъ, если считаешь нужнымъ; ты же такой краснорѣчивый.
Дядя сощурилъ глаза и пристально-посмотрѣлъ на меня.
— Смотри, поросенокъ! — не то угрожающимъ, не то шутливымъ голосомъ сказалъ онъ и погрозилъ мнѣ пальцемъ.
— Это у Катерины Тимоѳеевны въ гостиной такъ выражаются? — спросилъ я съ усмѣшкою.
— Что-о?! — грозно промолвилъ онъ, точно хотѣлъ сказать: полѣзай въ ротъ, я тебя съѣмъ. — Тебя не сѣкли?