— Я самъ былъ у нея. Лежитъ на столѣ…
Отрывочный разговоръ на минуту оборвался. Далѣе сомнѣваться было невозможно. Сообщившій новость заговорилъ первый:
— Еще за недѣлю тому назадъ, вы помните, мы были съ балетѣ и восхищались этой сильфидой… И вдругъ!
— Это страшная потеря! Что же станется съ несчастнымъ балетомъ?
— Незамѣнимая потеря! да, я смѣло говорю: незамѣнимая! Кѣмъ ее замѣнить? Я перебиралъ всѣхъ и не могу представить, кого назначать на ея мѣсто.
— Вотъ-то обрадуется Анучина! Онѣ вѣдь были на ножахъ…
— Анучина — выдра!
— А протекціи-то? Она, батенька, содержанка такого туза… Она всю жизнь преслѣдовала Русину…
— Ну, и та спуску не давала. Но главный вопросъ въ томъ, что ее не скоро замѣнишь…
Разговаривавшіе о неожиданной утратѣ господа стали перебирать фамиліи всѣхъ балеринъ, могущихъ стать на мѣсто Русиной, точно рѣшая государственный вопросъ. Они пришли къ заключенію, что ни у одной изъ балеринъ нѣтъ «этой пластичности, этой элеваціи, этой мимики, этой поэзіи». Собесѣдники говорили такъ оживленно, жестикулируя, хватая другъ друга за пуговицы фраковъ, за жилетныя цѣпочки, возвышая голоса, что около нихъ образовалась небольшая кучка слушателей.