— Ахъ, maman, что вы ее терзаете еще! — заступалась за сестру Катерина Александровна.
— Не суйся не въ свое дѣло! — огрызнулась мать. — Тоже, видно, захотѣлось по дорожкѣ сестеръ пойти! Я тебѣ говорю, Марья, не хнычь! Слезами не воротишь. А ты такъ ему и объяви, что на него въ полкъ жалобу твой отецъ подастъ, если онъ не прикроетъ вѣнцомъ безчестія! Шутка ли, взялъ покатать дочерей благородныхъ родителей, компанію цѣлую собралъ, и что надѣлалъ! Жени, говорю я тебѣ, жени его на себѣ и конецъ, а не то…
Рыданія на мигъ смолкли, и я услышалъ всхлипывающій, прерывающійся голосъ Марьи Александровны.
— Маменька, маменька… онъ тутъ же… тутъ же… сказалъ… что онъ… женатъ!..
— Батюшки мои свѣты! — воскликнула мать, громко всплеснувъ руками. — Да что же это будетъ такое? Да какъ же ты не разузнала прежде?
Рыданія болѣзненныя, истерическія начались снова съ удвоенной сизой.
— И будь ты проклята! И не дочь ты мнѣ! — зарыдала теперь и мать. — Съ глазъ моихъ ты уходи!
— Что это вы, maman! Ужъ не ходить ли и ей по Невскому, какъ Дашѣ, мужчинъ ловить! — проговорила Катерина Александровна. — Довольно и одной… Фамилію только срамитъ!.. А Машу еще возьмутъ, пока никто не знаетъ… Вотъ Перцовъ влюбленъ въ нее: онъ не богатъ, у папаши крестнаго подъ началомъ служитъ, его и женить… Все же лучше будетъ, потому Перцовъ и пикнуть не посмѣетъ насчетъ неудовольствія: онъ будетъ радъ, что хоть при такихъ обстоятельствахъ ему съ нами породниться удастся, потому что у палаши крестнаго въ рукахъ вся его карьера и, можно сказать, жизнь…
— Ну, и говорите сами отцу и дѣлайте, что хотите, а я знать васъ не хочу! — крикнула мать.
— И обдѣлаемъ-съ, только вы не кричите, потому что васъ никто и не боится.