— Что ты за чепуху городишь! — сердито проговорилъ я.
— Чепуха или нѣтъ, а такъ надо было представить дѣло въ глазахъ свѣта, — отвѣтилъ онъ:- и такъ я его и представилъ, тѣмъ болѣе, что именно этого и желала Марья Александровна. Недаромъ же она назвала тебя старымъ другомъ, недаромъ уѣхала въ половинѣ пьесы съ тобой, недаромъ она велѣла мнѣ сказать всѣмъ, что она не хочетъ ихъ видѣть!
— Ну, братъ, ты, кажется, ужъ слишкомъ много маккіавелизма приписываешь этой глупенькой бабенкѣ,- сказалъ я.
— Что она глупенькая бабенка — это вѣрно, что она умѣетъ лукавить и интриговать — это тоже вѣрно, что олухи царя небеснаго, ея поклонники, попадаются на ея незамысловатыя удочки — это тоже вѣрно, какъ дважды-два четыре, — проговорилъ мой пріятель. — Разъ она, братъ, постригаться въ монахини хотѣла, когда долго не давали мѣста одному изъ ея protégé, и въ монастырь ежедневно ѣздила къ обѣднямъ въ теченіе недѣли…
— Ну, и…
— И дали желаемое мѣсто.
Мы помолчали.
— А то разъ она поступила проще: ея нареченный крестный папаша… Онъ, надо тебѣ замѣтить, крестилъ не ее, а ея сестру, но она его для удобства зоветъ своимъ крестнымъ отцомъ… Такъ вотъ этотъ крестный папаша плохо отдѣлалъ ея будуаръ. Она разсердилась, раскричалась, сняла туфли и нахлопала его по щекамъ….
— Ну, это ужъ, дѣйствительно, совсѣмъ просто, — засмѣялся я.
— Просто, но радикально, — отвѣтилъ мой пріятель. — Противъ такого, аргумента устоять трудно. Въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ самъ всякаго обидитъ, всѣхъ распекаетъ, всѣмъ распоряжается, и вдругъ женщина бацъ-бацъ! лупитъ его туфлей по щекамъ. Это такъ ново, такъ неожиданно, такъ оригинально, что такую женщину нельзя, не- обожать. Все этикетъ, да этикетъ — это вѣдь и пріѣстся, нужно же и оплеушины попробовать. Недаромъ же Орлова уважала Фотія: передъ ней всѣ лебезили и кланялись, а онъ первый ее крѣпкимъ словомъ принялъ. Это, братъ, чисто психическія воздѣйствія. Помниніь, какъ у Миллера-Красовскаго въ педагогикѣ…