— Да, да, Иванъ Григорьичъ, строже надо быть съ ними, — сказала хозяйка. — Я ужъ вамъ ихъ съ рукъ на руки передаю; порите ихъ, сколько душѣ угодно!
Дѣти захихикали, зная, что учитель не станетъ ихъ пороть и что, напротивъ того, его присутствіе обѣщаетъ имъ цѣлый рядъ разнообразныхъ удовольствій въ родѣ уженья рыбы, ловленія бабочекъ, исканія грибовъ и тому подобныхъ занятій, во время которыхъ Иванъ Григорьевичъ любилъ и умѣлъ очень ловко передавать дѣтямъ безчисленное множество свѣдѣній по естественнымъ наукамъ.
— Ну, а больше никакихъ новостей нѣтъ? — спрашивалъ Иванъ Григорьевичъ у Лизаветы Николаевны.
— Нѣтъ, все по-старому идетъ, — отвѣтила Лизавета Николаевна. — Ахъ да, вспомнила!.. Наша няня Марѳа померла…
— Ну, что-жъ, довольно пожила, — добродушно проговорилъ учитель, точно дѣло шло о какомъ-нибудь до конца догорѣвшемъ полѣнѣ. — Я думаю, за восьмой десятокъ перевалило?
— Да, восемьдесятъ-два года было… Ѳеклуша наша замужъ вышла, — продолжала вспоминать новости Лизавета Николаевца.
— А! За своего Гришутку вѣрно?
— Да!
— Ну, дай Богъ имъ счастья! Давно слюбились, — также добродушно замѣтилъ онъ.
— А про Трезорку-то, про Трезорку-то ты и забыла! — торопливо заговорили дѣти. — Она, Иванъ Григорьичъ, Трезорка-то наша, бѣшеною стала и стала рычать на всѣхъ: подойдешь, бывало, къ ней, а она на тебя: р-р-р… Потомъ кучеръ Никита взялъ ее въ мѣшокъ и отнесъ съ камнемъ на шеѣ въ Желтуху… Тамъ ее, бѣдную, и бросили, Трезорку нашу! — наперерывъ разсказывали дѣти жалобнымъ тономъ.