— Чего изволите? — спросилъ тотъ.
— Кто тамъ въ залѣ смѣется?
— Тамъ никого нѣтъ-съ,
— Дуракъ! развѣ можно смѣяться, если никого нѣтъ? Скажи, чтобы не смѣялись. У меня дѣла.
— Слушаю-съ! — произнесъ камердинеръ, покачавъ головой.
А смѣхъ все продолжается, веселый, молодой, звонкій, точно тысячи молодыхъ голосовъ залились и хохочутъ, хохочутъ до слезъ, до колотья. Побѣжалъ Іаковъ Васильевичъ въ залу, въ гостиную, поглядѣлъ — пустыя комнаты, только его встревоженная фигура въ растрепанномъ парикѣ въ зеркалахъ отражается. А смѣхъ все звенитъ и звенитъ. Заткнулъ онъ уши ватой: смѣхъ все звенитъ.
— Иванъ, я никого по принимаю. Всѣмъ отказывай.
— Слушаю-съ.
— Чего ты смѣешься, дуракъ?
— Никакъ нѣтъ-съ.