— Любезный, вотъ тебѣ… пропусти меня безъ доклада, — промолвилъ Іаковъ Васильевичъ, дрожащимъ и мягкимъ голосомъ и сунулъ швейцару красненькую.
— Нѣтъ-съ, этого нельзя, — усмѣхнулся швейцаръ, сунувъ въ карманъ бумажку.
— Ну, вотъ еще… ради Бога, пусти! — вынулъ Іаковъ Васильевичъ сѣренькую.
— Да нельзя-съ, какіе вы смѣшные? Развѣ ваши люди смѣютъ кого-нибудь безъ вашей воли къ вамъ допускать?
— Смѣшной! смѣшной! какъ ты смѣешь говорить, что я смѣшной? Да я тебя подъ судъ упеку! — крикнулъ Іаковъ Васильевичъ.
Швейцаръ захлопнулъ передъ его носомъ двери. Іаковъ Васильевичъ обрадовался, увидавъ, что стали подавать сани молодому барину, и остался ждать. Молодой баринъ, веселый, розовенькій, точно персикъ спѣлый, вышелъ изъ дому, около него суетились лакей и швейцаръ. Онъ сталъ садиться. Іаковъ Васильевичъ собралъ силы, принялъ серьезный видъ и подошелъ къ нему.
— Послушайте, милостивый государь, мнѣ надо съ вами поговорить…
Швейцаръ въ эту минуту застегнулъ полость, кучеръ крикнулъ «пади!» и рысаки, какъ полевой вѣтеръ, рванулись впередъ, взвили снѣгъ и унесли молодого барина.
— Ради Бога, ради Бога, выслушайте, убейте меня! — крикнулъ Іаковъ Васильевичъ, упалъ на колѣни и зарыдалъ, какъ дитя.
Его подняли, посадили въ карету и повезли домой. Дома схватилъ онъ газету съ проклятымъ фельетономъ и зарыдалъ надъ нею, потомъ сѣлъ на полъ, поджалъ подъ себя ноги по-турецки, сбросилъ съ себя парикъ, и, сдѣлавъ изъ газеты колпакъ, нарядился въ него, какъ маленькія дѣти иногда въ такихъ треуголкахъ играютъ. Пріѣхалъ, наконецъ, и докторъ.