Директоръ вздохнулъ, окончивъ эту рѣчь. По своему положенію въ свѣтѣ, онъ имѣлъ полное право управлять русскими и не умѣлъ говорить по-русски; если онъ говорилъ: „подайте мнѣ бумагу съ карандашомъ“, то это значило: „подайте бумагу, на которой написано карандашомъ“.
— Надѣюсь, что вы дали обо мнѣ хорошій отзывъ?
— Я вашей частной жизни не имѣю счастья знать.
— Но вы знаете мою служебную дѣятельность и можете судить по ней о моей частной жизни.
— Помилуйте, люди такъ разны въ разныхъ положеніяхъ.
— Что вы хотите этимъ сказать?
— Ахъ, Боже мой, что я не знаю вашей частной жизни.
— Значитъ, полиція можетъ считать меня и за негодяя, и за мерзавца?
— Это не мое дѣло… Извините, мнѣ крайне совѣстно, но у меня есть дѣло теперь.
Директоръ вѣжливо и сухо раскланялся со мною