— Виждь смирение мое и труд мой и остави вся грехи моя.
Тоска, охватывавшая его иногда, смутная неудовлетворенность, пробуждавшаяся в его душе, по-прежнему казались ему чем-то греховным, и он скорее смутился, чем обрадовался, когда игумен призвал его и назначил ему проходить послушание при храме, а не среди черного труда. Тем не менее покориться было необходимо, и он встал во главе монахов, обучая их пению и управляя ими при богослужениях. Его духовное образование, его познание в священном писании, его серьезные отношения к делу приобрели ему похвалы, почтение и любовь монашествующей братии, по большей части, мало развитой и не только плохо образованной, но и вовсе безграмотной. Казалось, это должно было бы вполне удовлетворять его, но нет, его душа томилась и жаждала чего-то большего, точно она еще и теперь не всецело служила Богу. Хотелось опять уйти куда-то далеко-далеко от этих кузниц, хлебопекарен, мельниц, определенных часов молитв и сна, отдыха и обеда.
Бледный, взволнованный, он появился снова перед игуменом Алексеем, упал перед ним на колени и проговорил:
— Благослови меня, отче, удалиться в пустыню!
Игумен был изумлен неожиданною и непонятною для него просьбою этого лучшего из иноков.
— Зачем, Филипп? — проговорил растерявшийся простодушный старик. — Чего ты хочешь?
— Ничего мне не надо, кроме уединения и безмолвия… Убить все помыслы житейские, все страсти плотские нужно мне…
Старик игумен колебался, разводя руками.
— Да уж ты ли не убиваешь плоть, — начал Алексей. — Чего еще?
— Отпусти его, отче, — посоветовал Иона, тихо перебивая его речь.