— У тебя, Ваня, ныне и речей-то иных нет, как «что государыня?» да «что с государыней?»
Он, всегда строптивый и нетерпеливый, хмурил брови.
— Тебе все смешки! А у меня сердце изныло! — говорил он.
Боярыня Челяднина делала озабоченное лицо, боясь раздражать брата, и говорила:
— Ты не смотри, Ваня, что я смеюсь. У самой у меня камень на сердце. Уж так-то я боюсь, что и она неплодного будет. Раз развелся государь, и другой раз развестись может. Не сладко нам будет.
— А! Что ты о нас толкуешь? — резко обрывал ее брат, — не о себе я думаю. За нее сердце болит…
Сестра пристально вглядывалась в его лицо, а он страстно продолжал:
— Душу бы свою за нее отдал, тело бы свое на раз дробление отдал, только бы ее счастливою видеть. Взглянет она ласково — как пьяный весь день хожу Грех бы всякий на душу принял из-за нее, ненаглядной!
Боярыня пугливо озиралась кругом.
— Перестань, перестань, Ваня! шепотом уговаривала она. — Уши везде есть! А ты на какие речи говоришь! Ох, не сносить тебе головы, парень, и себя, и нас погубишь.