Лекаря были того же мнения. Сделали припарку, болячка начала рдеть и нагниваться…
А дни шли своим чередом, истекала и вторая неделя. В Колпи было не особенно удобно, так как великокняжеские хоромы были тесны и не приспособлены для постоянного житья, и больной решил вернуться в Волок Ламский, где было просторнее. Однако возвращаться было нелегко, так как на лошади он сидеть уже не мог. Пришлось боярским детям и княжатам идти пешком и нести его на руках на носилках.
В Волоке Ламском вместо припарок стали прикладывать мазь к больному месту. Начал идти гной, увеличилась боль, грудь стало ломить. Тогда решили очистить желудок. Не помогло и это. Начал пропадать совсем аппетит. Верный своему правилу решать дела у постели сам третей, не с боярами, а со своими креатурами, преданными ему дьяками, великий князь позвал стряпчего Мансурова и дьяка Путятина и приказал им:
— В Москву отправляйтесь. Привезите духовную грамоту отца моего, государя Ивана Васильевича, да мою духовную, что писана перед отбытием в Новгород и Псков.
И прибавил строго:
— Да на Москве о том не сказывайте никому: ни митрополиту, ни боярам, ни великой княгине.
Мансуров и Путятин, низко поклонившись, удалились.
Великий князь призвал к себе своего духовника, старца Мисаила Сукина.
— Плохо мне, отче! — проговорил он. Старик обнадежил его:
— Господь Бог поможет, пройдет недуг.