Бянувша засмеялась.
— Сатья-баджи, ты угадала мои мысли.
— Смотри, смотри, Сирануш, сколько хороших вещей — и все тебе! — сказала она.
Мать Сирануш качала головой и причитала:
— Вай, балла, вай, балла, пусть ослепнут мои глаза, если я что-нибудь понимаю, пусть убьет меня гром на этом самом месте, и пусть накажет меня бог-аллах за то, что я своими собственными руками отдаю дочку в курдский дом.
Сирануш услышала: «курдский дом» и насторожилась. Она привыкла к тому, что курд всегда враг, что в лесу ночью надо бояться курдов, что курд может убить и ее, и мать так, как убили когда-то отца и маленькую сестру. И Сирануш снова насупилась и исподлобья взглянула на мать и потянулась к ней. Но Бянувша весело посмотрела на мать Сирануш.
— Что ты говоришь, чужая женщина? Что ты говоришь? Я уже два года живу здесь, и я была армянка, и я была ничья, а теперь у меня есть дом — и курдский, и армянский, и русский. Тут мы все живем. Тут мы не разбираем, кто чей, мы все одинаковые.
Бянувша встала и подошла к женщине.
— Ты не плачь, ты попробуй только здесь пожить. Попробуй только, — говорила она также, как несколько лет тому назад говорила Геймат. Женщина посмотрела на Бянувшу, на Сатья-баджи, вытерла глаза, вздохнула, решительно поджала губы и махнула рукой:
— Пусть бог-аллах простит и благословит меня. Не может быть, чтобы такие хорошие ханум делали грешные дела. Не может быть!