Его и послали рядиться с пруссаками.
С утра да и до темени оборонял Владимир гамбургскую волю. Где требовал, где просил, где грозил, где выгоды сулил. Говорит — как рублем дарит. Красное солнце на запад идет, у Володьки договорное дело как гусли гудет. Складно да ладно. Пруссаки против его доводов и слова не доискались:
— Вы, гамбурцы. люди речисты, вам все дороги чисты.
Новые грамоты печатями укрепили. Теперь нельзя слова пошевелить. Писано, что Добрынину надо:
«Быть Гамбургу вольным городом донележе солнце сияет и мир стоит. А королю не вступаться и прусским порядкам не быть».
Только и вырядили послы ежегодно два корабля соленой рыбы королевскому двору.
Ну, рыбы не жалко. Рыбы море — кормилец несчетно родит.
В честь столь похвального дела в стену думского ратхауза была вделана памятная плита. И на ней золотыми литерами выбита вся история и вся заслуга Владимира Добрынина[10]. А сам он возведен в степень верховного бургомистра. По заслугам молодца и жалуют.
И в новом чину он служит верно и право. И опять лето пройдет, зиму ведет. Но на седьмой год Володя, как от мертвого сна пробудясь, вдруг затосковал по родине, по матери, по Марине.
Мамушка, жива ли ты?