И Яким замолчал. Ему как бы не хотелося продолжать разговоры. Впрочем, он вообще был неговорлив. Немного погодя Марта опять заговорила:
— Я все думаю, Якиме, кому-то мы после себя добро свое оставим? Не даровал нам с тобою господь ни дочери, ни сына. Так и помремо одиноки!
— Так что ж, что помремо? Люди добрые похоронят, а добро поживут!
— Конечно, поживут, никуды оно не денется, а все-таки лучше, если б было свое родное дитя.
— Так где же его взять, коли господь прогневался на нас за грехи наши.
— Да, прогневали мы милосердного господа, не утешил он ледачую старость нашу! Так и гробовой доской покроемся, и некому будет от души заплакать, и некому будет помянуть наши души грешные! Знаешь что, Якиме! Поеду я завтра в Бурты да отвезу отцу Нилу на сорокоуст и за твою и за свою душу. Пускай отслужит, когда помремо.
— Ты заговоришь всегда такое, что просто не слушал бы тебя. Ну, скажи-таки, умная ты голово, кто, живой человек, по своей душе сорокоусты правит?
— Нету, Якиме! Не по живой душе, а по усопшей. А это я думаю сделать для того, чтобы после не остаться без поминовения.
— Бог милостивый, не останемся, а я вот что думою: что-то наша челядь из села долго не возвращается.
— Цыть, цыть, Якиме! Чуешь!.. О, ще раз!