Однажды я решился написать письмо, и в письме своем просил я у них свидания наедине. Местом свидания я назначил пустую хатку в саду у нашего тытаря, предполагаемого моего посаженого отца. Я решился оставить свое проклятое ремесло и готов был сделаться хоть каторжником, только бы очистить свою грязную совесть.
Я тщательно скрывал свое намерение от товарищей, да и к чему бы повела откровенность? К грубым насмешкам, и больше ничего!
С трепетом дожидал я дня, назначенного мною для свидания с панною Магдаленою.
В это время шлялся я со своим малым отрядом около Луцка.
Однажды из лесу заметили мы: большой дорожный берлин катился в пыли по столбовой дороге.
Я скомандовал своим удальцам: из яру на долину, то есть выйти на дорогу и остановить берлин. Сказано — сделано. Берлин остановили. Он мне издали показался знакомым, и пока я подбежал к нему, чтобы увериться, не ошибаюсь ли я, чемоданы от берлина были уже отрезаны и сам хозяин был донага раздет и дрожал за свою жизнь.
И кого же я узнал в этом нагом человеке?
Своего злейшего врага, развратного сластолюбца — графа Болеслава!
Признаюсь, мне было смешно и больно смотреть на него. Он меня тоже узнал и затрепетал всем телом.
Я отвернулся от него и приказал привязать чемоданы, развязать и одеть графа и его камердинера-француза. И дал еще червонец ямщику на водку и отпустил их с богом, не тронувши ни волоска. Граф со страха не мог проговорить слово, а француз, усевшись на козлах, вежливо приподнял шляпу и сказал: