Успокоенный добрым медиком, я пришел к себе на квартиру. Закурил сигару, сигара как-то плохо курится, я бросил ее. Вышел на бульвар. Все что-то не так, все чего-то недостает для моей радости. Я пошел в Академию, зашел к Карлу Павловичу, - его нет дома. Выхожу на набережную, а он стоит себе у огромного сфинкса и смотрит, как по вскрывшейся Неве скользит ялик с веселыми пассажирами и за ним тянется длинная тоненькая серебряная струйка.
- Что, вы были у меня в мастерской? - спросил он меня, не здороваясь.
- Не был, - отвечал я.
- Пойдемте.
И мы молча пошли в его домашнюю мастерскую. В мастерской застали мы Липина. Он принес с свежими красками палитру и, усевшись в спокойные кресла, любовался еще не высохшим подмалевком портрета Василия Андреевича Жуковского. При входе нашем бедный Липин соскочил, переконфузился, как школьник, пойманный на месте преступления.
- Спрячьте палитру. Я сегодня работать не буду, - сказал Карл Павлович Липину. И сел на его место. По крайней мере полчаса молча смотрел он на свое произведение и, обращаясь ко мне, сказал: - Взгляд должен быть мягче. Его стихи такие мягкие, сладкие. Не правда ли? - И, не дав мне ответить, продолжал: - А знаете ли вы назначение этого портрета?
- Не знаю, - ответил я.
Еще минут десять молчания. Потом он встал, взял шляпу и проговорил:
- Пойдемте на улицу, я расскажу вам назначение портрета. - Выйдя на улицу, он сказал: - Я раздумал. Об этих вещах не рассказывают прежде времени. Притом же я вполне уверен, что вы не любопытны, - прибавил он шутя.
- Если вам так хочется, - сказал я, - пусть это останется загадкой для меня.